Паутина

Наплевав на все правила конспирации, агент телефонировал Лыкову и вызвал его к себе. Так подготовка к покушению открылась. Ган-Гановского взяли под самыми окнами апартаментов, со снарядом в руках, в котором Азвестопуло заранее поменял кислотный взрыватель на муляж. Дурново в очередной раз уцелел.

Суровиков получил от правительства крупную денежную награду, но выставил условие: имя его нигде не будет фигурировать и никто не станет его агентурить, кроме Лыкова. Имея такие крупные заслуги, он мог теперь позволить себе что угодно. В том числе не выполнить просьбу сыщика. При этом какой-то паршивый околоточный портил ему жизнь, поскольку сотрудничество с полицией оставалось засекреченным…

Алексей Николаевич заговорил спокойно и взвешенно:

– Я понимаю, тебе никто не имеет права приказать.

Да и то: никого нельзя заставить сунуть голову в пасть льву. Но… уж очень важное задание. Понимаешь? Фартовые организуются. Выбирают себе вожака. С чего бы это вдруг? Двадцать с лишним лет обходились без него. Сильно мне это не нравится, и моему начальству тоже. Ты можешь хотя бы попробовать? Осторожно, едва-едва. Любая мелочь интересна. Если почувствуешь, что любопытство твое опасно, сдай назад. Ну? Денег проси сколько хочешь, я наверху объясню.

Адамова Голова менжевался. Вздохнул, подтвердил:

– Да, фартовые наглеют. Мы в их возрасте такими не были. И власти того… слабину дают. Во Втором участке Александро-Невской части порезали старшего городового. И не могут сыскать, кто. Хотя знают, что это шайка Васьки Коломойцева. Боятся его, что ли? Нет, при мне было иначе. Попробовал бы кто Митрича пальцем тронуть. Помните Митрича?

– Который стоял на Ямском рынке? – сообразил Лыков.

 – Его фамилия – Двоеносов. Серьезный был мужчина. Он теперь на пенсии, в деревню уехал.

– Вот. Разве ж дозволил бы он себя порезать? А товарищи его – они бы весь участок взгрели. О времена, о нравы… Мельчает народ.

– Философ, что скажешь? Берешься или как?

Агент заговорил вполголоса, колупая пальцем щербину в чайном блюдце:

– Сорокоум – личность особая. Говорят, что он с большими тузами за одним столом сидит. С мануфактуристами да банкирами. Не просто «иван», а… Генеральный штаб. Умный.

– Ну-ну… Еще что говорят? – поддакнул Алексей Николаевич.

– Какой-то крупной фабрикой он владеет. По наружности капиталист, никто и не догадается, что он один из нас.

– Случайно не Шлиссельбургской ситценабивной?

– Может, и ей. Не знаю.

Тогда сыщик спросил:

– Ты помнишь по каторге Верлиоку?

– Верлиоку? Никифора Ногтева?

– Да.

Суровиков оживился:

– Грубой[44] парень. Мы с ним в Акатуе вместе бедовали. Среди других «иванов» он был самым справедливым.

– Что с ним стало, ведаешь?

– Нет. Я ушел с каторги на поселение, а ему еще оставалось о-го-го.