Дурман

 — Ошибаешься, Таня! Когда тебя касается, кто хочешь и на воровство, и на убийство пойдет! И нет святых. Ни одного не знаю! Или, думаешь, родилась в хорошей семье, и сразу от всего такого застрахована? Ни хе*а! И можешь всех вокруг попрекать своей святостью, пока не охрипнешь! А ты попробуй в себе что-то человеческое сохранить, пройдя то, через что я к нормальной жизни лез! И не тебе мне говорить, что я был не прав в том, что делал! Я тебя хоть раз, хоть чем-то обидел? Да я тебе, что хочешь, готов дать, себе брюхо вспороть, если надо! А ты меня в чем обвиняешь? В том, о чем и не знаешь ни хр*на?!

Снова встряхнул ее.

Застыл, глядя в расширившиеся, заплаканные, и обиженные, уже злые глаза Тани.

Зацепил ее, выходит. Тоже до нутра достал. Как она ему, до «почек».

Горло жгло из-за выкуренных сигарет, из-за этого ора. А в голове ярость и обида грохочет. Детская, какой уже и не помнил, и не подозревал даже, что может еще так обижаться, что его могут настолько хоть чьи-то слова задеть! И грудь жгло, так зацепило. Сорвался, как сто лет не срывался. А может, и вообще, ни с кем еще так катушек не рвало. Потому что ему все по фигу были. А Таня…

А Таня — нет. Она для него столько значила, сколько никто. И такое говорит, в таком обвиняет?!

Она дернулась, вцепилась в его руки, которые все еще держали ее за плечи. Попыталась высвободиться, сбрасывая этот захват

— Отпусти меня! Пусти! — закричала, что у самой голос срывался.

Он не хотел и не собирался, несмотря на свою обиду и злость. Но Таню настолько затрясло, что Виталий ослабил захват, отошел на два шага, уперевшись в стенку коридора. А она обхватила себя руками, потирая плечи. Слишком сильно держал? Перешел границу? Сделал больно? Блин! Не хотел же!

Уже почти протянул руку к ней, двинулся к Тане. Но она сжалась, отошла дальше от него, отвернувшись от этого порыва.

Бл***! Как под дых получил. Стало еще больнее внутри. Просто реально ощутил это. Словно его ногой пнули, как бродяжку, которым когда-то был. И отошли подальше от грязи и вони, которой и не было уже, а он в себе все равно ощущал.

Замер на месте.

Так и продолжая держать себя за плечи, Таня уперлась лбом в противоположную стенку. И глубоко вдохнула.

Оба молчали. Он не знал, что ей сейчас сказать. Не представлял, даже, как заставить махнуть на все рукой и пойти дальше. И как в себе унять все, что сейчас бушевало, не помогая договориться, распаляя безумную обиду в душе."

"— Я не знаю, что делать, Виталь. Просто не знаю, — так тихо, что ему пришлось задержать дыхание, чтобы услышать, прошептала Таня.

— Что делать?! — он не мог шептать. В нем сейчас столько всего ревело, что, спасибо, не заорал, сумел. — Послать на хр*н весь этот бред и поехать домой! Все!

В конце все-таки не выдержал, сорвался, повысил тон.

Таня снова вздрогнула.