Дурман

— Проблемы ты решаешь шикарно, — рассмеялась Таня, не совсем понимая его настроение. — В этом и проблема. — Скаламбурила. — Вон, как на тебя все женщины моего коллектива пялятся. Бесстыжие. Всем бы штрафы назначила. — Она шутливо нахмурилась.

Казак пару мгновений недоуменно посмотрел на нее, а потом сам засмеялся. И обнял так, что приподнял даже Таню, усадил поверх своих коленей. Расслабился.

— Ты что? Ревнуешь, Зажигалочка? — заломив бровь, но уже иначе, самодовольно, тихо и хрипло протянул он.

Она откашлялась. Как бы поняла, почему у Казака голос сел. Самой желание в голову с ходу ударило. Жар прошел по телу. Пришлось вдохи лишние делать. А он, словно специально, держал крепко. И гладил все, до чего руками добраться мог. Забрался алчными, горячими пальцами под майку.

— Ревную, Казак, — призналась честно, прижавшись лбом к его лбу, губами к его переносице. — Просто до жути. Даже страшно немного, что так сильно.

Он запрокинул голову сильнее. Между ртами — миллиметр. И его ладони под ее майкой обжигают спину, заставляя вспоминать все, что он может и так часто с ней делает. Как заставляет ее кричать…"

"— Ты не влюбилась в меня, часом, Зажигалочка? — а голос у него еще больше сипит.

И взгляд такой… Господи! Если бы можно было сказать, что глаза “обгладывают”! А ведь так и казалось. И в голову ничего другого не приходило.

У Тани не просто дрожь по позвоночнику. Всю затрясло, каждую мышцу, будто норматив по бегу в институте сдала только что.

— Похоже, влюбилась, Виталя, — у нее голос срываться начал.

И жарко так. Только не от солнца уже. Майка мешала. И шорты. Им обоим.

— Мы уже можем всех на фиг послать и домой уехать? — прошептал он ей в рот, начав снова целовать так, словно съесть хотел. Или уже пировал ею. — Я и так без тебя почти сутки. Не хочу с этой толпой делиться. Самому мало. Чтоб, моя только. Без идиотов этих… Глазеют на тебя дурными глазами…

— Казак? — отрывается на секунду, но он вновь ее рот на себя тянет. — Ты что, тоже ревнуешь? — хочется смеяться от какой-то эйфории, восторга. И стонать от всего, что он в ней будит. — Неужели, и сам влюбился?

Виталий смотрит жадно. Гладит горячо так, кожа пылает.

— Нет, Зажигалочка. По ходу, я тобой заболел. До одури. До боли, когда ты не рядом. Знал же! Блин, как чувствовал, что ты меня в фарш перемелешь. И, что странно, мне по фигу. Хочу еще, больше… — шепчет прямо в кожу.

А ее трясет с каждым словом все жестче. От тона, интонации, смысла. И у самой сердце рвется от дурного какого-то счастья.

— Связался, на свою голову, — продолжает Виталий. — А ты мне череп вскрыла и себя туда засунула. Прямо в мозг. Трепанация, блин.

Таня расхохоталась от какой-то дикой и непривычной, странной радости.