Красное на красном

В глубине души Матильда полагала, что ее побег лишь распалит шада, но тот не вернулся, а Анэсти изменял жене со служанками. Принцесса узнала об этом много лет спустя и тогда же поняла, что мужа влекли покорность и слабость.

«Великолепная Матильда» для родившегося в Агарисе принца была слишком шумной, слишком напористой, слишком яркой. Зачем она хранила верность Анэсти? Впрочем, овдовев, она своего не упустила…

– …нам выгоден, – возвысил голос Хогберд и замолчал, вопросительно глядя на собеседницу.

– Вы во многом правы, барон, – значительно произнесла вдовица, – но мы не можем позволить себе ошибиться.

– Вы думаете, это ловушка? Но Адгема́р не пойдет на союз с Олларами."

"– Вернее, Дорак не пойдет на союз с этим лисом, – буркнула Матильда, забыв, что нужно быть глупее собеседника. – Адгемар, если ему хорошо заплатят, собственные уши продаст, не то что союзников.

– Вы совершенно правы, рисковать нашим дорогим Альдо мы не можем, каза́р не тот, кому следует доверять. И вместе с тем предложения кажутся весьма заманчивыми. К счастью, у нас есть маркиз Эр-При, он может заменить своего сюзерена.

Твою кавалерию… Она замечталась и пропустила что-то в самом деле важное, дура старая.

– Эпинэ в состоянии сам решить, куда и зачем ему ехать, – отрезала Матильда, – я не хочу разлучать его с Альдо. Если Адгемару что-то нужно от Раканов, пусть и обращается к Раканам. Я весьма ценю вашу дружбу и вашу помощь, барон, но чем больше посредников, тем больше непонимания.

– Значит ли это, что посол Кагеты может нанести вам визит?

– Разумеется, барон. Это я и имею в виду.

Вот и прекрасно. Послу в любом случае придется рассказать все с самого начала, а она возьмет себя в руки и не станет витать в облаках, тем более что облака эти давным-давно рассеялись.

– В таком случае разрешите откланяться, уже поздно.

– До свидания, сударь.

Кто же это сказал, что в визитах Питера Хогберда есть особенная прелесть? Дескать, радость, которую испытываешь, глядя, как за бароном закрывается дверь, перевешивает огорчение, вызванное видом его физиономии, но неужели Адриан умирает? А почему бы и нет – бедняга болен уже давно, и ему под восемьдесят. А тогда? Сколько же было ему тогда? Ей – шестнадцать, Анэсти двадцать два, а Адриану… Около тридцати.

Он хотел, чтобы Матильда осталась в Агарисе, а она, дура, ни кошки не поняла! Дурище был нужен только Анэсти с его голубыми глазками и нытьем, а теперь поздно… Шад не вернулся, а белокурый «лев»[88] стал Эсперадором и теперь умирает. Ему уже все равно, да и ей тоже.

Матильда тихонько свистнула, призывая Мупу. О политике она подумает завтра, а сегодня помянет молодость старым кэналлийским. И вообще нет ничего глупее расчувствовавшихся старух. Что прошло, то прошло.