Красное на красном

Кошоне́ – город маленький, все у всех на виду, а у жениных подруг словно бы по дюжине глаз и ушей и носы что у гончих. Хорошему человеку ни выпить как следует, ни девку потискать – сразу учуют; служанок же Луиза с некоторых пор набирала таких, что и через порог не отплюешься. И все равно Арнольд, воспользовавшись отсутствием супруги, неплохо гульнул с одной вдовушкой со Скобяной улицы.

Две недели пролетели как один день, завтра к вечеру жена могла уже и вернуться. Арнольд не сомневался, что сплетницы незамедлительно донесут коряге про Жавотту, ну да восемь бед, один ответ! За летом придет осень, и прости-прощай семейная жизнь со всеми ее пышками и шишками.

На сей раз унаров ожидалось больше сорока человек, и Арамона не собирался повторять прошлогодних ошибок. Один раз пронесло, но это не значит, что пронесет и другой, так что лучше не зарываться – и там, и здесь.

Перед приездом семейства Арнольд переполошил всю наличную прислугу, самолично проверяя каждую кастрюлю и каждую перину. Луиза сует нос во все горшки – пусть убедится, что хозяйство в ее отсутствие содержалось отменно. Главное – первый вечер и особенно ночь.

Если все пройдет ладком, то доносы будут не так уж и страшны. Он скажет, что страхолюдины на него клевещут со зла. Он, как добродетельный супруг и ценитель женской красоты, ни на одну из них даже не взглянул, вот они и мстят как могут.

Арнольд не исключал, что ревнивая половина может нагрянуть с самого утра, и потому не только остался дома, но и отказался от вечерней бутылочки. Это было ошибкой – тело Арамоны настоятельно требовало законную порцию. Сон не шел, Арнольд ворочался на широченной постели, думая то о прелестях Жавотты, то о жене, то о малютке Цилле, по которой капитан искренне скучал, но чаще всего о припрятанном на конюшне бочонке с тинтой.

К полуночи жажда стала невыносимой, и Арнольд совсем было собрался встать и пропустить стаканчик, но тут в доме что-то глухо хлопнуло и, словно в ответ, заскрипело. Ничего особенного, сквозняк как сквозняк, но отчего-то стало жутко. Казалось, у изголовья кровати встал кто-то чужой и беспощадный, встал и чего-то ждет.

Больше всего на свете капитану хотелось вскочить, зажечь свечи, кликнуть слуг, налить вина, но он знал: стоит шевельнуться – и конец.

Ночь тянулась бесконечно. Шел дождь, любимое дерево Луизы то и дело принималось стучать в стену, тихонько потрескивали доски пола – то ли по ним кто-то ходил, то ли это были обычные ночные шорохи. Лето в этом году началось с жары, но Арамону даже под одеялом бил озноб. Раньше ему мешали спать комары, сегодня они куда-то делись, и без назойливого звона стало тихо, будто в могиле.

Хоть бы собаки залаяли, что ли, но два огромных, присланных тестем пса молчали, будто их и в помине не было.