Красное на красном

Эр Август прав – женщины, кроме Катарины, не очень умны, им нужны красота и богатство, а не сердце, но, может быть…

Ричарду очень не хотелось вспоминать об утренней дуэли, и он принялся сочинять речь, с которой обратится к Марианне, если удастся остаться с ней наедине. Это оказалось много легче, чем писать королеве, и, когда двери особняка Капуль-Гизайлей распахнулись перед хозяином и его гостем, Дикон уже знал, что скажет.

Баронесса появилась, шурша оранжевыми шелками и сверкая драгоценностями. Красавицу окутывало облако волнующего аромата, огромные черные глаза сияли, ярко-алые губки улыбались, она была ослепительна, но не стоила даже перчатки с руки Катарины Ариго.

Ричард с поклоном передал женщине письмо, запечатанное синим воском с оттиснутым на нем вороном. Марианна вскрыла печать, пробежала глазами четкие строки и передала мужу.

– Прочтите, сударь.

Тот прочел и улыбнулся.

– Какой милый человек, не правда ли, дорогая?

– О да. Ричард, я ведь могу вас так называть? Господин Первый маршал ждет ответа на свое письмо и заверяет, что вы любезно его доставите, но мне нужно немного подумать, а пока, если вы не возражаете, мы пообедаем.

3

Под крышу Ворона Ричард Окделл вернулся лишь следующим вечером, и вернулся другим человеком; мир тоже стал другим – ярче, опасней и понятней. Баронесса осталась в своем особняке, она ничего не обещала, ничего не предлагала и даже не вышла его проводить, это сделал преисполненный дружеских чувств барон. Капуль-Гизайль приглашал бывать у них запросто и умолял послушать пение его любимиц. Затем были разноцветные суматошные улицы, звон колоколов, спорящие с ветром птицы на воротах, недовольное лицо Хуана. Тот казался еще более хмурым, чем обычно, но Ричарду было не до кэналлийца.

Всю дорогу от дома Марианны до обиталища Алвы юноша думал, как объяснить, где он пробыл два дня, но эр Рокэ куда-то уехал.

Тщательно придуманная ложь оказалась не нужна, его не искали, о нем не спрашивали. Ричард Окделл мог исчезнуть не на два дня, а навсегда, и этого никто бы не заметил. Ни Ворон, ни Наль, ни эр Август о нем не вспомнят, а Катарина… После того, что случилось, он не вправе даже думать о королеве. Теперь Дик сам не понимал, как мог забыть долг, честь, любовь, службу и остаться с женщиной, до которой ему, в сущности, не было никакого дела.

Происшедшее казалось сном, в котором грязь мешалась с неведомыми доселе чувствами, гордость с унижением, а правда с вымыслом. Сквозь затянувшее два дня золотистое марево смутно проступали мелькнувшее и исчезнувшее лицо барона, свечи, что отразились в глазах баронессы, щебет морискилл, мечущиеся тени и все затмевающий страх, сменившийся чудом полета."

"Это было неожиданно, как падение со скалы, он не думал о Марианне, почти не думал, хотя и знал, кто она.