Мэйфейрские ведьмы

Она поспешно перевела взгляд на дальнюю стену комнаты, где над камином была нарисована панорама бескрайнего неба.

— Но неужели мои слова не принесли тебе хоть некоторое утешение? — спросила Карлотта. — Разве не мучил тебя все эти годы вопрос, может ли еще кто-то подобно тебе читать чужие мысли или предвидеть чью-то скорую смерть? И кто еще способен силой одного только гневного взгляда заставить другого человека попятиться и бежать от тебя без оглядки? Посмотри на эти свечи. Ты можешь приказать пламени погаснуть или вспыхнуть вновь. Так попробуй же, сделай что-нибудь!

Однако Роуан не шелохнулась.

Неотрывно глядя на язычки пламени, она дрожала с головы до ног.

«Ах, если бы вы только могли знать, — думала она в тот момент, — что я на самом деле могу с вами сделать…»

— А я знаю, ибо отчетливо ощущаю твою силу. Потому что обладаю не меньшей силой сама — во всяком случае, я всегда была сильнее Анты и Дейрдре. И только благодаря этому могла держать его в повиновении в этом доме и не позволить расправиться со мной. Только благодаря этому я тридцать лет не подпускала его к дочери Дейрдре.

Заставь свечи погаснуть и зажги их вновь. Я хочу видеть, как ты справишься с такой задачей.

— Нет. И прекратите свои игры. Скажите то, что должны и хотели мне сказать. Перестаньте мучить меня, ведь я не сделала вам ничего плохого. Объясните наконец, кто он и почему вы разлучили меня с родной матерью.

— Но я уже все объяснила. Я разлучила вас во имя твоего спасения — только затем, чтобы удержать тебя вдали от него и от его проклятого изумруда, от страшного наследия и благосостояния, основанного на насилии и бесстыдном вмешательстве в личную жизнь.

 — Голос Карлотты звучал тихо, но твердо. — Я разлучила вас, чтобы сломить волю Дейрдре, лишить ее опоры и возможности общения с тобой, помешать ей каплю за каплей вливать в тебя свою истерзанную страданиями душу и в минуты слабости и отчаяния превращать тебя в послушную марионетку.

Буквально замороженная гневом, Роуан хранила молчание. Перед ее мысленным взором возникла черноволосая женщина, покоящаяся в гробу. Она вновь увидела старое Лафайеттское кладбище, но теперь оно было темным, пустым, заброшенным.

— В течение тридцати лет ты росла и взрослела вдали от этого дома и поселившегося в нем порока. И превратилась в сильную, независимую женщину, стала врачом, хирургом, вызывающим восхищение коллег. И если тебе доводилось воспользоваться своим даром, дабы причинить кому-либо зло, то впоследствии, движимая праведным раскаянием и стыдом, ты совершала поистине подвиги самопожертвования.

— Откуда вам все это известно?"

"— Я это вижу.