А потом я проснусь

— Я думала, ты пошутил, что приедешь, — безлико роняет она, но влажный блеск в ее глазах выдает то, что она мне рада.

— С шестичасовыми перелетами не шучу, — говорю я, может быть, чуть веселее, чем приличествует ситуации. Но по-другому не могу. Слишком хочется вдохнуть в нее немного цвета.

Ярослава то ли фыркает, то ли всхлипывает и, потерев рукавом лоб, кивает вглубь квартиры.

— Заходи. Чай будешь? Кушать, может быть? Хотя еды вроде нет… Не уверена.

Ничего не ответив, я иду за ней следом, и когда она, прижавшись к скромному кухонному гарнитуру, начинает впустую открывать и закрывать ящики, делаю то, что о чем договорился сам с собой, стоя перед дверью.

Делать так, как чувствую."

"Подхожу к ней сзади и, не разворачивая, прижимаю к себе обеими руками. Она застывает, дергается, но не в попытке сбежать, а будто в конвульсиях, затаивает дыхание, а уже через мгновение громко всхлипывает. Я прижимаю ее к себе сильнее, говорю «ш-ш-ш» и, прижавшись губами к ее затылку, зачем-то дую ей в волосы. Наверное, чтобы отогреть. Когда мне было четырнадцать, у меня тоже умер дед, но едва ли масштаб моей утраты несоизмерим с ее. У меня есть родители, живы бабушки и даже прадед.

У нее нет никого. Совсем.

— Она ведь совсем не старая была… — срывающимся голосом лепечет Ярослава, не переставая содрогаться. — Почему так? Мы так хорошо жили… Она еще три дня назад сама кашу варила… Как всегда пересолила,конечно, но все равно… Она ведь меня очень любила.. Тогда почему взяла и ушла?

— Я не знаю, — отвечаю я, потому что считаю обязанным поддержать этот диалог. — Может быть, не сомневалась, что ты поймешь и не будешь злиться… И может быть, потому что устала варить и пересаливать кашу.

Мне не сразу удается распознать, в какой момент ее плач переходит в истеричный смех. Наверное, когда она что есть силы впивается ногтями в мои предплечья и начинает трясти головой.

— Баба Лида могла, кстати… Может быть, Тотошка ее достал… Она же постоянно из-за его шерсти бесилась.

Постепенно дрожь в ее теле стихает, а дыхание выравнивается. Но даже после этого мы так и продолжаем стоять: я, прижав ее к себе, как то, что не хочу потерять, и она, съежившись и намертво вцепившись в мои руки.

— Ты как сейчас? — спрашиваю я полушепотом.

— Не знаю… Как будто лучше.

Спасибо, что приехал… Я с утра думала, с ума сойду, а сейчас так уже не кажется.

«Хорошо, — с удовлетворением думаю я. — Значит все идет правильно».

Спустя пару минут мы с ней сидим на диване в гостиной. Слева от меня лежит аккуратно сложенная вязаная кофта, очевидно, оставшаяся от покойной. Жаль бабку. Судя по нашей единственной встрече, она была с искрой.

— Ее сегодня утром похоронили, — тихо рассказывает Ярослава, разглядывая ладони. — Дождь пошел, представляешь. Будто со мной природа плакала.