\

Честно говоря, я не видел в этом никакого смысла. Бабушка передавала мне, что она несколько раз звонила в моё отсутствие, но я не перезванивал. С Кофманом я встречался неоднократно, мы говорили о делах, и я видел, что он хотел бы обсудить кое-что ещё, но всегда обходил это и не шёл на дружеские беседы о сокровенном.

— Я тебя понимаю, — грустно добавила Ада. — Она действительно сделала всё, чтобы ты больше не желал её видеть… Но… я тебя очень прошу… просто поговори с ней. Не надо мне ничего обещать или обнадёживать, просто поговори… У неё огромный груз на сердце…

— Ладно, — кивнул я.

— Поговорю.

В конце концов, даже этот напыщенный сноб Болконский простил Наташу Ростову, правда будучи уже на смертном одре. Но я-то не такой зануда, как он. Я даже усмехнулся этой мысли."

"— Правда? — спросила Ада, с надеждой вглядываясь мне в глаза. — Поговоришь?

— Да, Ада Григорьевна. Правда.

— Тогда… тогда, может быть, прямо сейчас?

— Сейчас? — удивился я, непроизвольно оглядываясь на спальню, словно оттуда могла бы появиться притаившаяся до поры Элла.

— Ну, а чего тянуть? Она же живой человек, и ей очень плохо.

Я ничего от тебя не жду после того, что случилось. Но просто… пусть она не думает, что ты её… презираешь… Ведь ты же не…

— Нет, конечно, что вы такое говорите…

— Ну, тогда поедем? Поедем? У меня машина перед домом, мне Яша дал. Поехали сейчас? А то завтра она уезжает на два месяца в Челябинск.

— В Челябинск? — удивился я. — Зачем?..

— Да, к тётке, она в доме отдыха работает. Чтобы… я не знаю, зачем… Просто, чтобы не быть здесь, чтобы реветь себе в подушку и гулять по берегу речки. Поехали к нам, Саша, пожалуйста…

Я согласился.

Ада открыла дверь ключом и шагнула через порог.

— Ну что, довольна? — тут же раздался ворчливый голос Кофмана. — Я тебе говорил не ходить к нему? Нет, я тебе говорил? А что ты думала, он тебе…

Кофман осёкся. Я вошёл в прихожую вслед за его женой, и он мгновенно замолчал. Выглядел Яков Михайлович не очень. Под глазами залегли мешки, волосы казались несвежими, рубашка помятой.

— Да ничего, — кивнул я ему. — Ничего, Яков Михайлович.

Он не ответил, только поджал губы, несколько раз кивнул по-стариковски, заложил руки в карманы и двинул в сторону своего кабинета.

Ада Григорьевна ничего не сказала, положила руку мне на спину и чуть подтолкнула в сторону комнаты своей дочери. Я подошёл к двери и постучал. Никто не ответил. Через некоторое время я постучал ещё раз и дверь распахнулась.

Увидев меня, Элла вздрогнула и отступила назад, а у меня сердце пропустило удар. Она выглядела совсем не так, как раньше. Не было самоуверенного взгляда, туши и помады, не было представительницы золотой молодёжи, родившейся с какой-то там ложкой во рту.