\

Была обычная девчонка, грустная, осунувшаяся, но не плаксивая или капризная, а просто серьёзная и может быть чуточку повзрослевшая.

— Саша… — одними губами прошептала она, и я вдруг понял, что мучил её, тем, что не приходил, не разговаривал, не перезванивал.

Дело не в том, что я хотел её наказать или продемонстрировать обиду. Совсем нет. Просто я решил, что страница перевёрнута и ничего хорошего здесь не будет, нужно просто идти дальше. А сейчас вдруг увидел её и разволновался. И не потому, что почувствовал себя виноватым, а просто… Я только сейчас это понял… Просто я скучал…

Вон оно как бывает… Не мальчик ведь, чтобы розовые пузыри из носа пускать, а тоже вот расчувствовался.

У неё в уголках глаз появились две слезинки, и моё сердце тут же размякло, поплыло, превращаясь в мармелад или джем… Твою мать. Приплыли.

— Прости меня… — шёпотом сказала она.

— Это ты меня прости, — ответил я и шагнул к ней навстречу, притянул к себе и крепко прижал.

Мы простояли так, ничего не говоря, молча обнимая друг друга несколько минут.

— Ты не злишься? — с надеждой спросила она, наконец, отлепляясь от меня.

— А ты?

— Злюсь, — просто ответила она.

— Но не на тебя, а на себя, потому что…

Я не дал ей договорить и закрыл её рот поцелуем.

— Слушай, — кивнул я, через несколько минут, когда мы снова получили возможность соображать. — А что та квартира у Белорусского вокзала, помнишь, нам твой папа предлагал? Она ещё свободна?

— Да… — удивлённо ответила Элла и на лице её появилась робкая улыбка.

— Так, может, нам стоит попробовать?

Она ничего не сказала, только обняла меня, прижалась и заревела.

Перед уходом я заглянул к Кофману. Он выглядел напряжённым и пытливо всматривался в моё лицо.

— Спасибо, что зашёл, — сказал он.

— И вам за всё спасибо, Яков Михайлович.

— Прощаешься что ли?

Наверное, следовало сказать: «Нет, мы с Эллой решили переступить через этот этап, оставить его в прошлом и постараться построить жизнь вместе». Это, если бы мы с ним были в кинематографической мелодраме. Или, если бы я был Эллой, а он — Адой. Но, поскольку мы были двумя мужиками, я сказал иначе:

— Нет, нормально всё.

И он понял. Выдохнул, упал в кресло и тут же достал бутылку коньяка и два бокала.

— Давай.

Мы молча жахнули и кивнули друг другу.

— Я вот что хотел сказать, — начал я после молчания. — Вы директора «Елисеевского» хорошо знаете? Соколова Юрия Константиновича.

— Ну, не то чтобы очень хорошо, но знаю, — настороженно ответил он. — Нормальные отношения у нас, а что? Никакой информации о его деятельности у меня нет и втираться к нему в доверие я не…

— Нет-нет, речь о другом. Я вам скажу когда придёт время, и ему нужно будет исчезнуть. Иначе его возьмут и расстреляют.

Глаза Кофмана стали огромными и испуганными.