Бумажный занавес, стеклянная корона

Все-таки тащить и сундук, и Решетникова, пусть даже с помощью водителя – это вам не кот начхал.

– А вас мама в детстве не учила, что шариться по чужим вещам нехорошо? – прищурилась Анжела.

Ее муж поднял палец с таким видом, словно собирался произнести откровение.

– А ведь он, девки, спереть что-нибудь хотел!

– А что? У меня с собой, между прочим, камушков на пять миллионов! – Медведкина прижала руки к груди.

– Ваши камушки все-таки не шестьдесят килограмм весят, я надеюсь? – мрачно сказал Сергей.

Но его не слушали.

– Надо и другие вещи проверить! – волновалась балерина.

– Пустили козла в огород…

– Доверили человеку вещь донести, а он!

И все громче, быстрее, напористее. Бабкин никогда бы не подумал, что четыре человека способны производить столько шума. «Певцы. Глотки драть горазды».

– А что у нас тут за веселье?

Сам Богдан, а за ним Олеся и Виктор Бантышев ввалились в комнату. Из-за спины Бантышева робко выглядывала «бедная родственница». Сразу стало очень тесно.

– Неужели клюнул? – обрадовался Бантышев.

Грегорович гулко захохотал и похлопал себя по животу.

– А я ставила на вас, – протянула Олеся с укоризненной гримаской, обращаясь к Сергею. – Экий вы, мужчина, нестойкий!

Похоже, сказал себе Бабкин, все были в курсе намечавшегося развлечения. Но винить, кроме самого себя, некого: не полез бы, куда не следует, не стал бы посмешищем.

– Представьте, каково было Андрюше трястись в этом ящике!

– Между прочим, спина до сих пор болит!

Бабкин запоздало пожалел, что не грохнул свою ношу об пол.

– Э-э, в честь чего движуха? – нараспев протянули сзади.

Джоник стоял в дверях и, прищурившись, разглядывал всю честную компанию. За его спиной темной глыбой высился Жора.

– Телохранитель твой отличился, – со смешком сообщил Грегорович.

Вокруг захихикали.

Джоник обвел всех глазами, и взгляд его остановился на Бабкине.

– Что значит – отличился? – неприятным голосом спросил он.

– Ах, Ринатик, это всё я виновата! – с улыбкой женщины, которой все всегда прощают, заворковала Медведкина. В ее исполнении все эти ужимки и ухмылки смотрелись, как попытка престарелой воспитательницы детского сада сыграть снежинку на утреннике. – Но ты ведь извинишь меня, правда?

Джоник на снежинку не клюнул.

– А подробнее?

– Ну, он, типа, шарился тут везде, – добродушно вступил Никита Вороной. – Вынюхивает, значит. Прется куда не надо. К Таньке вон в декольте залез.

– И нашёл там что-нибудь? – театрально удивилась Кармелита. Балерина в ответ скривила губы, но промолчала.

– Короче, это… Проучить его решили малость.

– Проучить, – кивнул Джоник. – Моего телохранителя.

«Самое время перестать им скалиться», – подумал Бабкин. Ему не нравились ни интонации, ни выражение лица его нанимателя.