Бумажный занавес, стеклянная корона

Илюшин предупреждал, что там, где у других людей чувство собственного достоинства, у Джоника мания собственного величия, а такие люди склонны любую шутку рассматривать как покушение на свой королевский титул.

Но его мысленному совету никто не внял.

– Мы, значит, Андрюху раскрасили под труп, запихали в ящик, а твоему остолопу сказали, что там, значит, платья Танькины, – весело продолжал Никита. – И, типа, их надо сюда притащить. Он и поволок.

– Ой, представляю, как Андрюшенька там исстрадался в сундуке, – всхлипнула балерина, вытирая слезы от смеха.

– А как мы тут исстрадались! – подхватила Кармелита. – Гадали, бросит он сундук или дотащит…

– И потом сидели тише мышей, ждали: сунется он внутрь или не сунется!

– А я не сомневалась!

– Не, я думал, может, постесняется.

– Брось, Никита, такие не стесняются. Ты посмотри на его морду!"

"– Закончилось все предсказуемо, – звучный голос Кармелиты перекрыл все остальные. – Малыш твой сунул нос под крышку, заорал как ошпаренный…

– …начал звать маму, – подхватил Бантышев.

– …заплакал, перекрестился…

– …чур меня, кричит, чур!

– …и крышку, крышку захлопывает!

– …а оттуда уже Андрюша лезет!

Никита Вороной загоготал.

– Долго будете упражняться, шутники? – поинтересовался Джоник.

– Сколько захотим, столько и будем, – очаровательно улыбнулся Бантышев.

– Ты сам подставился, Джоник! Приволок с собой двух баранов…

– Как будто здесь на тебя кто-нибудь собирается покушаться! – засмеялась Олеся.

– Здесь? Да нигде не собирается!

– Неуловимый Джо! – фыркнула жена Вороного.

– Неуловимый Джоник! – моментально поправил Бантышев.

Бабкину показалось, что даже у телохранителя дрогнули губы.

– Ну, зачем вы так, – укоризненно воззвал Грегорович. Он тщетно старался спрятать мальчишескую ухмылку и придать лицу хоть сколько-нибудь строгое выражение.

Кармелита в ответ состроила удрученную мину:

– Прости, Джоник. Каждому из нас может потребоваться защита. Особенно когда все вокруг выше тебя…

Снова откровенный смех. Джоник был чуть ниже даже маленькой Олеси Гагариной.

Грегорович замахал руками:

– Прекратите! Хватит глумиться! Джоник, проехали. – Он примирительно улыбнулся. – Твой телохранитель облажался, мы над ним подшутили. Инцидент исчерпан. Танька, я пришлю кого-нибудь – пусть этот гроб вернут в гараж.

Кто пожал плечами, кто пробормотал под нос что-то недовольное, но все потянулись к выходу. Грегоровича слушались: то ли потому что он был хозяин дома, то ли уважали за заслуги. Бабкин еще за ужином отметил, что все эти люди, жестоко и безжалостно вышучивающие друг друга, не отказывающие себе в удовольствии полоснуть коллегу по цеху острыми бритвами насмешек, стихают, едва Богдан призывает их к порядку.

Все, кроме одного человека.