Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Словно со стороны я слышу собственный голос, дрожащий от слез. Будто это не я, а кто-то другой умоляет Шона отпустить меня."

"Шон вздергивает меня и ставит на ноги. Я вцепляюсь в свою одежду. А потом сгибаюсь пополам, потому что Шон заламывает мне руку за спину. Я уже не могу согнуться больше, но все равно сгибаюсь. Нос мой едва не касается асфальта, и тут позвоночник начинает выгибаться. Я пытаюсь удержать равновесие, пытаюсь оттолкнуться ногами, но когда весь вес приходится на щиколотку, раздается хруст. Я кричу. Все поворачиваются в нашу сторону. Люди подбегают посмотреть, в чем дело.

Я тут же начинаю хохотать – и это дикий, истерический хохот. Несмотря на все мои усилия, он напоминает крик.

– Ты пойдешь, – говорит Шон, и я чувствую, как хрустят кости запястья.

Я вхожу вместе с ним в ярко освещенный магазин. Смеюсь, когда мы проходим ряд за рядом, собирая все, что он хочет купить. Смеюсь над каждым его словом, пытаясь убедить всех, кто находился на парковке, что это была всего лишь шутка. Наступаю на покалеченную ногу и почти не чувствую боли.

Чарльза мы не видим.

Обратно едем молча.

Надо проехать всего пять миль, но мне они кажутся пятьюдесятью. Мы приезжаем. Я ковыляю к мастерской. Отец и Ричард внутри. Я и раньше прихрамывала из-за пальца, так что моя новая хромота не так заметна. Но Ричард бросает взгляд на мое лицо с разводами грязи и слез и понимает, что что-то не так. Отец не замечает ничего.

Беру свой шуруповерт, а левой рукой пытаюсь взять шурупы. Не могу завинчивать шурупы нормально, а на одной ноге трудно удержать равновесие. Шурупы сыплются на пол, оставляя на крашеном железе длинные неровные следы, словно ленты серпантина.

Я порчу два листа, и отец отправляет меня домой.

Произошедшее потом размылось в моей памяти. Я вижу лишь отдельные кадры: перевернувшееся небо, приближающийся ко мне кулак, странное, дикое выражение глаз мужчины, которого я не узнаю.

Вечером пытаюсь что-то нацарапать в своем дневнике. Забинтованная рука страшно болит. Спрашиваю себя, почему он не остановился, когда я его просила. «Мне казалось, меня избивает зомби, – пишу я. – Он меня словно не слышал».

В дверь стучится Шон. Я прячу дневник под подушку.

Он входит. Плечи его опущены. Это была игра, очень тихо говорит он. Он не представлял, что сделал мне больно, пока не увидел, как я прижимаю руку к груди. Осматривает мое запястье, щиколотку. Приносит мне лед, завернутый в полотенце, и говорит, что в следующий раз я должна сказать ему, когда что-то пойдет не так. Он уходит. Я возвращаюсь к своему дневнику. «Неужели это действительно была лишь игра? – пишу я. – Неужели он не чувствовал, что причиняет мне боль? Я не знаю. Я просто не знаю».