Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Начинаю разговаривать с собой, потому что уже сомневаюсь, действительно ли говорила понятно: что я прошептала, а что прокричала? Решаю, что, если бы попросила иначе, более спокойно, он остановился бы. Твержу это, пока сама не начинаю себе верить – и случается это очень быстро, потому что я хочу верить. Утешительно думать, что все дело во мне, – это значит, что смогу со всем справиться сама.

Откладываю дневник и ложусь в постель, твердя все это, как стихотворение, которое решила выучить наизусть. И я почти уже выучила, как вдруг декламация прерывается. Перед моими глазами картинки – я лежу на спине, мои руки удерживают над головой.

А вот я на парковке. Смотрю на свой белый живот, потом вверх, на брата. Выражение его лица забыть невозможно. В нем нет ни гнева, ни ярости. Никакой ярости. Только непередаваемое наслаждение. А потом начинаю понимать, хотя и сопротивляюсь этому: источник наслаждения – мое унижение. Это не случайность. Такова была цель.

Это понимание захватывает меня врасплох. Несколько минут не могу прийти в себя. Поднимаюсь с постели, беру дневник и делаю то, чего никогда прежде не делала: описываю все, что случилось.

Пишу не расплывчатым, неопределенным языком, как раньше. Не прячусь за намеками и предположениями. Пишу то, что помню: «Был один момент, когда он силой вытащил меня из машины: зажал мне обе руки над головой, и у меня задралась рубашка. Я просила позволить мне поправить одежду, но он, казалось, меня не слышал. Он просто смотрел на это, как настоящий бандит. Хорошо, что я такая маленькая. Если бы я была больше, в тот момент просто разорвала бы его на месте».

– Не знаю, что ты сделала с рукой, – сказал на следующее утро отец, – но мне такой работник не нужен.

Можешь возвращаться в Юту."

"Дорога до университета оказала на меня гипнотическое воздействие. Когда я доехала, воспоминания о предыдущем дне полностью изгладились.

Но они снова всплыли в памяти, когда я проверила электронную почту. Там было письмо от Шона. Извинения. Но он уже извинился в моей комнате. Шон никогда не извинялся дважды.

Я вернулась к своему дневнику и сделала другую запись, рядом с первой. Пересмотрела свои воспоминания. Мы просто не поняли друг друга, писала я. Если бы я попросила его, он бы обязательно остановился.

Но каким бы мне ни запомнилось это событие, оно изменило все. Думая об этом сейчас, я поражаюсь не тому, что случилось, а тому, как это описано. Где-то внутри хрупкой раковины, которую я возвела вокруг себя, притворяясь неуязвимой, горела искра.

Вторая запись не так расплывчата, как первая. И обе важны – мои слова против его. В этом была определенная честность: я не стала ничего исправлять или вырывать страницы. Признать неопределенность – значит признать слабость, беспомощность и все-таки поверить в себя.