Ученица. Предать, чтобы обрести себя

А Шон ответил, что не знает ни одной по-настоящему скромной девушки и все эти так называемые скромницы обычно оказываются хуже всех.

Я сидела на кровати, прижав колени к груди, и слушала их крики. Разве я беременна? Я не знала. Вспоминала все свое общение с мальчиками, все взгляды, все касания. Подошла к зеркалу, подняла рубашку и провела пальцами по животу, исследуя его дюйм за дюймом. Может быть, это правда?

Я ни разу не целовалась с мальчиками.

Я присутствовала при родах, но понятия не имела о процессе зачатия. Отец и брат орали, а я не могла защитить себя, потому что не понимала обвинений.

Через несколько дней, когда подтвердилось, что я не беременна, я по-новому поняла слово «шлюха». Оно перестало быть связанным с действием, стало отвлеченным понятием. Нет, я не делала ничего плохого, я просто плохо и неправильно жила. Что-то нечистое было в самом факте моего существования.

«Странно: ты отдаешь власть над собой тем, кого любишь», – записала я в дневнике. Но Шон имел надо мной столько власти, сколько я и представить себе не могла. Он сформировал мое представление о себе, а большей власти быть не могло.

"Холодным февральским вечером я стояла у кабинета священника. Не знала, что привело меня сюда.

Священник спокойно сидел за столом. Он спросил, что может для меня сделать, а я ответила, что не знаю. Никто не мог дать мне то, что я хотела, потому что хотела я родиться заново.

– Я могу помочь тебе, – сказал священник, – но ты должна рассказать мне, что тебя беспокоит.

Голос его был очень мягким, и мягкость эта была жестокой. Мне хотелось, чтобы он кричал. Если бы он закричал, я бы рассердилась, и гнев сделал бы меня сильной.

Я откашлялась – и проговорила целый час.

Разговаривала со священником каждое воскресенье до самой весны. Для меня он стал патриархом, имеющим власть надо мной, но власть эта возникала в тот момент, когда я входила в его кабинет. Я говорила, а он слушал, снимая с меня стыд, как целитель избавляет рану от инфекции.

Когда семестр закончился, я сказала ему, что на лето уезжаю домой. У меня не было денег, я не могла платить за жилье. Когда я это сказала, он посмотрел на меня с сожалением.

– Не езди домой, Тара, – сказал он. – Церковь заплатит за твое жилье.

Я не хотела брать деньги у церкви. Я приняла решение. Тогда священник заставил меня пообещать только одно: я не буду работать на отца.

В первый же день в Айдахо я устроилась на работу в магазин. Отец поморщился и сказал, что мне никогда не заработать денег на учебу. Он был прав. Но священник сказал, что Бог укажет мне путь, и я ему поверила. Все лето я расставляла продукты на полках и провожала старушек до машин.

Шона я избегала.