Удар «Молнии»

Показалось, что она исчезла из теплотрассы — не слышалось привычного тяжелого дыхания и стона."

"— Марита? — позвал он. — Что с тобой? В ушах стучала кровь. Он ощупал пространство впереди себя — пусто. А снова сползать вниз не хотелось! Глеб достал зажигалку, выставил вперед руку: в свете язычка пламени он увидел Мариту, сложенную втрое, сжавшуюся в эмбрион. Она хотела развернуться и застряла. И скорее всего, не могла дышать, зажатая между трубами и плитами перекрытий. Глеб подполз к ней, нащупал голову, ноги, с трудом пропустил руку под шею и потянул на себя. И вдруг понял, что сейчас сломает ее — что-то хрустнуло в ее хрупком теле! Тогда он разорвал рубероид на трубах и начал выцарапывать из-под нее плотную слежавшуюся стекловату.

Марита не дышала и не издавала ни звука. Обрушенная с труб изоляция расширила пространство. Глеб подтянул ее голову, затем распрямил ноги, таким образом развернув Мариту к себе лицом. Она вдруг протяжно всхлипнула, задышала и тут же закашлялась до рвотных позывов: воздух кругом был насыщен пылью стекловаты. Он выдрал из-под шлема маску, натянул ее на лицо Мариты.

— Дыши глубоко! — крикнул он.

 — Глубокие вдохи, ну!

Она с трудом справилась с удушьем, расслабилась. Глеб опустил забрало и лег вниз лицом. Это был не сон, а легкое забытье, в которое он впадал всякий раз, как только расслаблял мышцы, но даже и минутная «отключка» восстанавливала силы. Сейчас же он утерял счет времени, и показалось, что дремал долго, может быть, целый час. Очнулся оттого, что почувствовал на своей руке ладонь Мариты, колючую, шершавую, как наждачная бумага. Что-то вроде благодарности было в этом прикосновении или какой-то странной, пугливой ласки.

Несколько минут он прислушивался к ее руке, и ему стало казаться, что колкость ладони Мариты не от огрубевшей кожи и не от стекловаты; это напоминало статическое электричество, когда между руками людей проскакивают синие колючие искры. А здесь, под землей, их не могло быть…

— Надо выползать, — не отнимая руки, сказал Глеб. — Сможешь?

— Постараюсь, — вымолвила Марита и сняла ладонь. — Очень хочется пить. Воды много, но вся грязная.

— Терпи, ты же воин, а не девица, — грубовато отозвался он. — Капризничать будешь у дедушки на хуторе.

До теплокамеры с двумя люками они ползли несколько часов. Вывалились из лотка полуживые. Отдышавшись — а воздух здесь был почище, — Глеб снял шлем, вытащил из него амортизаторы, затем ободрал изоляцию и прострелил трубу. Марита вскрикнула от внезапного выстрела, вскочила:

— Что? Почему ты стрелял? В кого?

— Спокойно, — он подставил шлем под трубу и услышал журчание воды. Набрал полкаски, пробоину экономно заткнул патроном, обернув его клочком тельняшки.

— Ее можно пить? — с надеждой спросила Марита.