Доктор Барченко (СИ)

Но вдали от близких, в незнакомом краю, ему вдруг стало так плохо, так тошно и страшно, что фантазии о работе психиатром едва не обернулись собственным помешательством.

Один сон испугал его всерьез. Гостиница в городишке оказалась закрыта на дезинфекцию - одолели крысы. Приткнуться командировочному негде - сдавать жилье внаем, даже угол на пару дней, запрещалось. С извинениями командированного москвича положили спать в помещении детского сада, в большой прохладной спальне, которую тянуло назвать величественно - опочивальней. Комнату разбивали два широких окна, выходивших в сад, острые ветви алычи и черешен едва не прокалывали чисто промытые стекла.

Пахло свежей масляной краской, древесными стружками и длинными гвоздями - сад еще не открыли после долгого ремонта. Стена, где стояли спинками друг к другу две маленькие кроватки, расписана пустыней Кара-Кум: желтые барханы, оранжевое солнце, одногорбые и двугорбые верблюды, идущие с печально опущенными мордами, вдалеке - сгоревший саксаул, обломки держидерева и серый глазастый тушканчик, прыгающий на тонком хвосте с кисточкой. Барченко мог бы поспорить с художником, сказать, что бывал в пустыне, солнце там кошмарно-белое, блестящее и мучительное, а не оптимистичный апельсин. Верблюды гордо и высоко держат свои небольшие изящные головы, саксаулы не помешало бы изобразить поточнее, а хвост тушканчика, напитанный жиром про запас, ни в коем случае нельзя рисовать так же, как и львиный."

"Стояла мартовская суббота, вечер, все уже разошлись по домам, никого, кроме старичка сторожа и одинокого командированного из Москвы, чудом впущенного на одну ночку, не оказалось. Матрасы с кроватей собраны, увязаны в тюки и увезены на склад, а скорее всего мирно сушатся-прожариваются во внутреннем дворике.

Темнело поздно, и еще до сна Барченко успел насладиться стенными росписями, взглянуть в окно, перевести взор на потолок. Потолок попался ему последним, когда барханы, верблюды и тушканчик уже изучены до отвращения. Неизвестный художник-оформитель нарисовал исполинскую семиточечную божью коровку и вокруг нее - хоровод божьих коровок помельче. Коровка казалась огромной, как земной шар, глупо-круглой, ярко-красной в черные горошки, с бессмысленно раскрытыми очами и шевелящимися усиками. Крылья ее слегка приподнимались, под ними виднелось складчатое гусеничное туловище. Мелкие коровки - детки - были беззаботно сцеплены верхними лапками, рты застыли в улыбках, нижние лапки дергались в танце.

И все это соцреалистическое буйство трафарета падало на сонную голову уставшего командированного, разъедая душу, вытравляя мозг, проникало во сны. Барченко уснул сразу - ему овеяло лицо взмахом крыльев, и пришел ужас, состоящий из одних божьих коровок.