Двое

Я все же предупредительно стучусь, совсем как в школе, когда опаздывала на урок, и осторожно открываю дверь. Чувствую внезапную робость. Никто из моих знакомых никогда не попадал в аварию. Вдруг лицо Булата сильно пострадало, и тогда я не смогу совладать со своими эмоциями и расплачусь? Он может подумать, что я жалею его, или решить, что мне неприятен его вид, хотя это совершенно не так. Я буду его любить, даже если он навсегда перестанет быть таким красивым.

Внутри палата светлая и просторная, совсем как в американских сериалах, есть даже телевизор. Спинка койки, на которой полусидит Булат, приподнята, а сам он смотрит прямо на меня.

— Привет… — улыбка соскальзывает с лица, а на глазах вопреки всему за секунду выступают слезы. «Вопреки всему» — потому что кроме повязки на плече и непривычной бледности, он мало чем отличается от Булата, которого я видела в последний раз. Такой же красивый, разве что выглядит, будто не спал двое суток.

Я плачу. От облегчения, вины, радости того, что все же смогла его увидеть, и своей вышедшей из-под контроля любви.

— Хватит, Таисия, — голос Булата звучит тише, чем обычно, а еще немного сипло, словно он хочет пить. — Видишь же, что все нормально.

Я быстро промокаю слезы рукавом и снова пытаюсь улыбнуться. На этот раз выходит лучше. И правда, чего я плачу? Пришла его навестить и разревелась.

Стараясь шагать беззвучно, подхожу к его койке и опускаюсь на рядом стоящий стул. Хочется прижаться к Булату, чтобы украсть для себя толику столь необходимого мне запаха, но перебинтованное плечо и пластиковая трубочка, торчащая из его вены, меня останавливают. Я могу потерпеть. Главное, что сейчас я рядом, а он будет жить.

— Я думала, я с ума сойду, когда узнала, — шепчу, глядя ему в глаза. — Прости меня, пожалуйста. Это все из-за меня. Ты правильно сказал: я взбалмошная дурочка. Зациклилась на своем дне рождении. Если бы не я, ты бы не попал в аварию.

Булат немного хмурится.

— Во-первых, ты тут совершенно не причем. А во-вторых, как узнала про аварию и про то, что я здесь?

Не в силах выносить его взгляд, я смотрю Булату на губы. Они выглядят сухими и не такими яркими как обычно. Не зря врач сказал, что он потерял много крови.

Скрывать что-то от Булата или врать мне невыносимо, но сейчас я не могу подвести Михаила.

— Я не могу тебе сказать. Прости, пожалуйста. Я не собираюсь никому рассказывать, где ты, если тебя это беспокоит.

— Вряд ли тебе есть кому.

— Как ты себя чувствуешь? Очень больно? Я приезжала вчера, но мне сказали, что ты реанимации и у тебя была операция. Думала, с ума сойду. Напридумывала себе разного, знаешь… Что ты… В общем, много разного.

Перед глазами снова начинает мутнеть и в порыве чувств я осторожно сжимаю его ладонь, лежащую на кровати.