Горькая полынь моей памяти

– А я купалась в контасном душе! – взвизгнула Серафима, одновременно пытаясь выбраться из полотенца.

– Каком? – Дамира прошиб пот от звука этого голоса. – Контактном?

Эля. Эля. Эля… Эля!

– Контрастном, – поправил Дамир, едва дыша. Сейчас он вздохнёт полной грудью, яд разольётся по телу, горечь останется на языке и в памяти, а сама Эля исчезнет.

– Вода была холодная, как в Ядовитом океане, я не заболею! – рыжулька забыла, что холодная вода – тайна от мамы.

– Понятно, – Эля покосилась на Дамира. Он интуитивно отпрянул, сосредоточившись на одном – не сорваться, не вцепиться ладонями в женские хрупкие плечи и тонкую шею, не впиться губами в губы.

Владел ли собой Влад Цепеш, всегда ли давал волю своим звериным инстинктам, когда добыча была настолько рядом и беззащитна.

– Мы пойдём искать Кирпич! – сообщила, как о решённом вопросе, рыжулька.

– Хорошо, съездим ко мне на работу и пойдём искать Кирпич, – пробормотала Эля, стоя лицом к дочери, тщательно вытирая малышку, особенно быстросохнущие не густые рыжеватые волосы.

Дамир невольно скользил взглядом по женской фигуре. Совсем не изменилась, лишь немного, или память подводит его.

Ноги всё те же – стройные, длинные, тонкая талия, округлые, соблазнительные бёдра, изгиб спины и изящная шея с непослушным завитком по линии роста волос. Ничего безупречного, идеального, при этом манящее, оглушающее. В каждом движении – порок. Соблазн. Яд."

"Он, как хренов вампир с обсыпанным мукой лицом – кто бы вспомнил, как звали парня, – боролся сам с собой, чтобы не вцепиться в гладкую кожу на шее, не дёрнуть на себя это тело, вряд ли способное сопротивляться. Развернуть к себе лицом, скользить алчущими движениями языка по ключичным впадинам, по выемке между грудей, так не подходящих тонким рукам, торчащим ключицам и узким плечам.

Гладить бедро, отыскать родинки, ускользающие под бельё, прячущиеся в укромном месте.

Туман из горечи заволакивал глаза Дамира, его сознание, сердце, он едва дышал, боялся пошевелиться. Застыл, как каменное изваяние, опасался любого движения, звука, шевеления воздуха. Дуновение ветра – и он не справится с напряжением, взорвётся, разлетится на квинтиллион частиц, разнося и этот дом, и город, и море на атомы.

– Готова? – Дамира вывел из провала в сознании голос Эли, всё такой же порочно глубокий.

Она обращалась к дочери, а Дамир вздрогнул.

– Да! – взвизгнула Серафима, подпрыгивая на диване, натягивая колготки.

– Спасибо тебе, – Дамир не сразу понял, что говорила Эля, он видел шевеление манящего рта, понимал, что из него вылетают звуки, но не слышал. Оглох, контужен, одурманен. – Мы пойдём.

– Куда вы пойдёте? – он быстро пришёл в себя, уже жалея о собственных словах. Пусть идут. Не его женщина, не его ребёнок, не его ответственность.