Горькая полынь моей памяти

– Дом, который ты снимала, снёс сель.

– Я знаю, – Эля посмотрела на него, как на юродивого, выкрикивающего на площади известные всем истины. – Поедем за зарплатой, а потом… Спасибо за всё, – повторила Эля.

– Серафима всегда по утрам не завтракает? – Дамир уставился на Элю. Девять утра, взрослый может обойтись чашкой кофе, зелёным чаем, ребёнку же необходим полноценный завтрак.

– Я кушать хочу, – обиженно пробурчала рыжулька. Похоже, она отличалась хорошим аппетитом, как все дети, которых знал Дамир. А знал он только своих сестёр, братьев и племянников.

– Пойдём, посмотрим, что у нас есть, – Дамир протянул руку Серафиме, та с радостью схватилась за ладонь и затопала на кухню.

Он не удержался от победного взгляда на Элю.

Всевышний! Что он творит! Просто убей его, уничтожь прямо здесь, сейчас, не сходя с места!

Но нет, вместе с рыжулькой они пришли на кухню и стояли в задумчивости перед раскрытым холодильником.

– Молока нет, – подвела итог Серафима. – Творог есть! Мама умеет готовить сырники, правда, мама?

– Правда, – шёпотом отозвалась Эля.

– Когда я хорошо себя веду, и у мамы есть время, она готовит чак-чак – это вкусность специальная, – пояснила девочка.

– Ты пробовал чак-чак?

– Да, однажды, – Дамир с трудом сглотнул горечь.

– Наверное, ты плохо себя вёл, раз мама не готовила тебе вкусность.

– Скорей всего, – он с трудом выдавил из себя улыбку. Эля изменилась в лице, побледнела, он видел, как тряслись кончики её пальцев, напрягся каждый мускул в теле. – Сырники? – произнёс он тихо, глядя на неё.

Почему? Зачем ты сделала это? Такая жизнь милей, понятней, привычней? Бездомное существование на зарплату маникюрши? Судьба одинокой матери? Как девушка в восемнадцать лет может быть настолько порочна, чтобы выбрать это?.

. Поморы даже собак не привязывают...

Потом они завтракали. Эля молчала, а Дамир отгонял от себя морок желания и видения, как это могло бы быть. Видения, горькие в своей откровенности, родные, удушливые, как запах полыни.

Глава 36

Дамир. Наши дни. Южное побережье

Дамир задыхался, ловил себя на безумии, потере памяти, ориентации в пространстве, географии. Злости, отчаянии, раздражении, дурманящем коктейле из нежности без причины – звенящей, отчаянной, зыбкой, – и похоти, такой же отчаянной, до боли.

Брезгливости и иррациональном желании выкинуть всё ненужное, пустое из своей жизни. Иногда это была память, а иногда – Эля.

Эля. Эля. Эля… Эля!

Всевышний не был милосерден, вселенная игнорировала Дамира. Он всё помнил. Всё чувствовал. Он – жил.

Естественно, хотя ничего естественного в этом не было, он не выпустил Элю с Серафимой из квартиры одних. У девочки не было тёплых вещей. Курточка, накинутая поверх фланелевой кофточки и колготок – не одежда для обрушившегося небольшого, но всё же минуса на улице.