Горькая полынь моей памяти

Ни в том, что узнал Дамир, ни в том, что не узнал. Хотелось выть, курить, взорвать планету к шайтанам, разнести до пыли, молекул, атомов.

Он вышел на лоджию, схватил валяющуюся пачку сигарет, вытряхнул одну, прикурил, выпустил дым в потолок, резко открыл фрамугу – дым пойдёт в квартиру, там Серафима. Его ребёнок не станет дышать отравой.

Ледяной ветер ударил в лицо, грудь, прошиб морозом вперемешку с дождём и запахом моря, вечной влажности, соли. Хренов кривоногий ублюдок, хренова стажировка, хренов мир, устроенный через задницу Иблиса*.

Дамир разбил костяшки в кровь о белую стену, ударив несколько раз со всей мочи, не замечая боли.

Смотрел на кровь и не ощущал ссадин. Боль в грудной клетке была отчаянно сильнее, острее, как раскалённым железом по свежей ране.

Хотел узнать правду – узнал. Живи с этим.

Эля жила. Справлялась. Как могла. Как получалось. Справедливости нет. Есть задница Иблиса. И острое желание отправить туда весь мир.

Дамир открыл дверь, столкнувшись с Элей. Она стояла у окна, обхватывая себя руками, перепуганно глядя васильковыми глазищами. Чувственный рот, зовущий, требующий, приоткрылся на полувздохе.

Дамир окинул взглядом женскую фигурку в коротких шортах, великоватых, державшихся лишь на тазовых косточках, приоткрывавших впалый живот и аккуратный пупок. Стройные длинные ноги и налитую, упругую грудь, существующую будто отдельно от торчащих ключиц. Или грудь должна быть малюсенькой, как у семиклассницы, или ключицы скрыты женской мягкостью.

Невообразимая, недостижимая, притягательная, обещающая…

Она первой сделала шаг к Дамиру, совсем крошечный, но этого хватило, чтобы он подхватил, прижал к себе стройное женское тело, вдохнул запах оглушающей полынной горечи, разнотравья Поволжья, мать-и-мачехи, пижмы, тысячелистника.

Руки пробрались под майку, ощутили горячую кожу спины, пробежались по выемке позвоночника, скользнули под шорты, сдавили упругие ягодицы.

– Эля, – не то спрашивал, не то уговаривал он. Или утверждал. Потерялся в оглушающем желании, сердцебиении, жгучей, отравляющей страсти. Женском прерывистом, влажном дыхании.

Оглох. Одно прикосновение к губам, тем самым, вкус которых не забудет ни на этом свете, ни на том, лишило последних крупиц разума, ещё бившихся, стонущих в агонии, хрипло кричавших: «Остановись!» «Не так же, не так!».

Не остановился. Несколько бесконечно долгих шагов к дивану, одним движением – разобрал, выдвинутый матрас упруго покачнулся и застыл. Выхватил декоративную подушку, отбросил в угол. Опустил Элю, накрывая собственным телом, чтобы ближе вдыхать, чувствовать, впитывать, слизывать, умирать, возрождаться, снова умирать. Неоднократно, бесконечно, навсегда.