Гремучий ручей

Лиза… бедная девочка, которую она так и не смогла защитить, смотрела на нее с укором. Глаза ее были белесо-голубого цвета, смерть уже оставила на них свою печать. А Григорий был прав, когда говорил про раны и про то, что тела обескровлены. Но эти раны… они совсем не такие, как были на теле у бедной Зоси. Те – жадные, нетерпеливые, а эти расчетливые. Нетерпение убийцу настигло уже в самом конце, когда он добрался до сонной артерии. Нетерпение или опьянение отнятой жизнью.

Ольга стащила с руки перчатку, коснулась тонкого, полупрозрачного запястья. За спиной то ли застонал, то ли всхлипнул Григорий.

– Мне нужно убедиться, – сказала она, не оборачиваясь, всматриваясь в белое Лизино лицо, пытаясь пробиться сквозь холодную, мертвенную пелену небытия.

Ничего не вышло. Нет, кое-что она все-таки поняла.

– Эта девочка просто мертва, – сказала она, а потом сама же себя поправила: – Лиза. Мертва. – Нельзя обезличивать. Фашисты обезличивают, стирают даже память о своих жертвах, а она не станет. Она будет помнить каждого. Каждую…

– Вы уверены, тетя Оля?

– Я уверена.

Она уверена, а Григорий ей не верит. Ему нужны доказательства.

– Все три?

– Погоди…

Чтобы дотянуться до второй и третьей, ей пришлось почти по пояс нырнуть в черное чрево котла. Было ли ей страшно? Нет, ей было горько и больно за этих несчастных девчонок, которым судьба отмерила такой короткий срок.

– Все три… – Она разжала онемевшие, заледеневшие пальцы, выпрямилась, отошла от люка.

– Откуда вы знаете?

Григорий смотрел на нее с ужасом.

– Я просто знаю, Григорий, – сказала Ольга твердо. – Они никому не причинят зла.

– Не причинят зла – это значит, не вылезут из башни, не пойдут грызть остальных? – Он дышал тяжело, хватал ртом воздух, словно ему этого воздуха не хватало.

– Не пойдут.

– И они… они были такими всегда?

Ольга поняла, о чем он. С каждым часом она чувствовала окружающий мир все острее. И ощущала, что Григорий боялся, боялся даже подумать, что его сын проводил свои ночи с такими… существами. Он представлял, как Митька сидит наверху, с головой укрывшись старым армейским одеялом, а эти… девочки скребутся в железную стену котла, уговаривают открыть люк, жалуются на холод и голод, просятся на волю.

– Они просто несчастные мертвые дети, – сказала Ольга, глядя прямо Григорию в глаза.

– И вы не станете ничего с ними делать?

– Я не стану проверять, мертвы ли они окончательно. Если ты об этом.

– А если вы ошиблись? – Григорий все еще сомневался, но в голосе его слышалось облегчение. – Если наступит ночь, и они… – Он не договорил, отчаянно замотал головой.

– Мы запрем люк, – сказала Ольга решительно. – Запрем люк, закроем башню. Если хочешь, можешь прийти сюда с наступлением темноты, чтобы убедиться.