Гремучий ручей

 – Зося, это ты?

Глупый вопрос, но что еще спросить, когда только днем она видела Зосю, лежащей в гробу, вот такую нарядную, вот с этой косой, укрытую до самого подбородка… Что же получается? Получается, что они похоронили живого человека?

– Я домой ходила… – Зося перестала ощупывать стекло, потрогала свою шею в том месте, где когда-то была смертельная рана. А она была! Ольга это точно помнила. Тогда была, а сейчас… не разглядеть. – Я Митеньку искала…

Не разглядеть, или нету раны? Ольга потрогала свою собственную. Вот ее почти зажила, а что если и Зосина зажила?.. Та страшная, смертельная… Что если не была она смертельной, а только казалась?

– …А Митеньки нет! – Белое-белое Зосино лицо приблизилось к стеклу почти вплотную.

 – Я проснулась – темно кругом, холодно, и нет никого. – А глаза на этом белом лице казались черными-черными, цыганскими. – Как такое может быть, тетя Оля? Темно, холодно, кушать хочется. – Она хлопнула открытыми ладонями по стеклу с такой силой, что задрожали рамы.

Ольга подумала, что этакий шум разбудит Танюшку. Словно нет у нее сейчас других забот.

– …А дома никогошеньки. Закрытый мой дом на замок.

 – Зося прижала ладони к вискам, словно собиралась по-бабьи голосить прямо тут, на Ольгином дворе. Вот только не стала голосить – быстрым, едва уловимым движением повернула голову. На сто восемьдесят градусов повернула, так, что стала видна ее нарядная коса. Ольга зажмурилась. Увиденное было проще отрицать, чем принять, но все равно придется посмотреть правде в глаза. Вот в эти черные мертвые глаза.

– Впусти меня, тетя Оля. – Длинный синюшный ноготь царапнул по стеклу. Не было у Зоси отродясь длинных ногтей, грызла она их с малолетства.

И она грызла, и Митька ее тоже… – Впусти. Холодно мне. Где-то шубку свою, Гринечкин подарочек, потеряла. Вот… мерзну теперь.

Шубка, Гринечкин подарок, остался в больничной подсобке. Зачем мертвой в гробу шубка?..

– И кушать хочу. Тетя Оля, слышишь? Я есть хочу! Впусти меня.

– Уходи, Зося. – Никогда Ольга не думала, что такое скажет, что оставит человека в беде, не пустит в дом. Вот только то, что просилось к ней на постой, больше не было человеком.

– …А проситься если в дом станут, так ты не пущай! – зазвучал в голове строгий голос бабы Гарпины.

 – Те, что только-только выбрались, не разумеют, что с ними творится. Они как дети малые, Олька, не ведают, что творят. Жалобить тебя станут, проситься. Да только все равно любой из них страшнее самого лютого зверя. Страшнее и голоднее. Первым делом они к тому идут, кого при жизни знали, тянет их туда по старой памяти. То-то и страшно, что их почти всегда в дом пущают. Кто с перепугу, кто от радости, что родной человек вернулся. Не думается в такой момент о плохом, думается, что произошла страшная ошибка.