Гремучий ручей

Особливо, если к матери дитенок ее придет. Да какое ж материнское сердце выдержит?! Вот и пускают на свою погибель. А ты, Олька, не пускай. Запомни крепко накрепко, кто помер, тот на погосте лежит. Не возвращаются мертвецы. И если вдруг я вот так приду…

– Бабушка… – собственный голос казался Ольге по-детски тонким. А может он и был детским, просто звучал из-за приоткрывшейся вдруг дверцы.

– Молчи, Олька, слушай! – Если приду, то не пущай. Тебя я, ежели что, не трону, но бед наделать могу. А если пустишь, так слушай, что нужно делать…

– …Пусти меня!!! Пусти! – Голос злой, яростный.

И стук ладоней по стеклу. Пока еще ладоней, а если кулаками ударит? Да не в это окно, а в то, под которым Танюшкина кровать? – Голодная я! И Митеньку так и не нашла! Ты пусти меня, научи, как сыночка искать! Научишь, и я пойду! У меня ж свой дом есть, я ж там всему хозяйка!

– Уходи, Зося. Уходи, не могу я тебя впустить.

– … А разговаривать с ними не нужно, потому что без толку. Если сразу не заморочат, так уговорами возьмут. Потому, Олька, не разговаривай, а делай, как я велю."

"– Впусти! Впусти!! Впусти!!! – И уже не ладонями стучит Зося, а кулаками… А что там велела баба Гарпина? Черт бы побрал и эти воспоминания, эту невидимую дверцу! Что потом? Как быть?.

. В дом ее пускать нельзя. В доме Танюшка. Но если не впускать, вдруг стекло разобьет? Значит, нужно выйти самой. Выйти, дверь за собой запереть, и уже там… договариваться.

Ольга уже решилась, когда в яростный Зосин крик вплелся другой по-мужски низкий голос.

– Зосенька, не кричи! Зося, посмотри на меня. Видишь, это я – твой Гринечка. Я вернулся, милая…

Гринечка… Вернулся дуралей, на свою погибель!

* * *Больно! Как же больно ему было! Каких же сил стоило это видимое спокойствие!

Он винил себя.

Во всем! В том, что оставил жену и сына одних. В том, что не был с ними в самый тяжелый для них час. В том, что Митяй по его вине рос без отца. В том, что Зося тянула все на своих плечах. Но еще больше он винил себя за то, что опоздал. Пришел бы неделей раньше, глядишь – и не случилось бы ничего. Не пропал бы Митяй, не погибла бы Зося…

А теперь только и остается, что скрежетать зубами да выть в рукав, чтобы никто не услышал, не заметил этой его слабости. Всю жизнь считал себя фартовым, и вот так в одночасье все-все потерял.

Григорий брел, не глядя ни по сторонам, ни себе под ноги, и сам не замечал, что идет не в сторону лощины, а обходит по кругу село. Тетя Оля женщина смелая, даже тварь из лощины не испугалась. Видать, такого насмотрелась, что бояться перестала. А вот он, Григорий, не перестал. А еще он, бестолковый и непутевый, чувствовал ответственность. За убитую Зосю, за Митяя, которого еще предстояло найти, за тетю Олю. Как ни крути, а она ему помогла, без нее не попасть ему в Гремучий ручей. Она помогла.