Князь

— Андрей Васильевич! — словно подслушав его мысли, окликнул гостя князь. — Рад видеть тебя в добром здравии. Вот, прими кусочек с опричного блюда. В сметане с красным вином тушили, очень мне нравится. Ты теперича, коли вновь в общем строю, ко мне заходи, заходи. Обижаешь невниманием, княже.

— Прости, Михаил Иванович, — развел руками Зверев. — Такая уж у меня ныне служба получается. То туда бросают, то сюда.

— Наслышан, княже, наслышан, — кивнул Воротынский. — Но и меня, Андрей Васильевич, иногда вспоминай. Нет, не иногда! Завтра же тебя желаю на обеде у себя видеть! Тут уж не отговоришься.

Здесь ныне дерешься, вместе и хлеба преломим. За гостя моего, разумного не по годам, за князя Сакульского! — поднял кубок хозяин.

— Благодарствую, княже, — поднялся в ответ Андрей. — Долгих тебе лет и крепкого здоровья.

Вежливость или что другое? Осушив кубок, так же искренне Воротынский начал восхвалять князя Шемякина, а потом — князей Булгакова и Палецкого. Правда, на обед их не приглашал.

«Схожу, — решил Зверев. — Отчего к хорошему человеку на обед не сходить? Пусть даже и званый».

Новый день начался штурмом.

В смысле — продолжением штурма. В общем — медленным неудержимым наступлением, продолжающимся уже месяц и одну неделю. В этот день русские, еще накануне вставшие возле рва, принялись неторопливо и методично забрасывать полную воды канаву мешками с землей и корзинами, плотно набитыми глиной. Делать это было нетрудно и практически безопасно — просто переваливая груз через толстую бревенчатую стену. Ногайцы в ответ кричали проклятия и пускали стрелы — но помешать не могли. Боярским детям оставалось только стрелять в ответ, а стрельцам князя Сакульского — тоскливо сидеть в десятке засад, тщательно уберегая от ветра огоньки свечей в запальных лампах и наблюдая за запертыми воротами.

Расскажи какому-нибудь спецназовцу в двадцатом веке, что в «готовности номер один» можно находиться так, что при появлении противника отделение не просто передергивает затворы АКМ, а лихорадочно запаливает от общей свечи фитили, добавляет пороха на полку, заправляет фитили в замки и только после этого готово стрелять по несущейся на скорости около тридцати километров в час тысячной конной лаве — ведь в глаза захохочет.

А ведь есть еще «готовность номер два» — когда огня нет вообще и его следует высечь кресалом искрой в мох, раздуть, перенять на тончайшую бересту, уже от нее зажечь свечу…

Так что иногда лучше иметь под рукой бердыш, а не огнестрел, пусть даже снаряженный картечью и готовый к бою. Бердыш — он в любое время дня и ночи бердыш. А из огнестрела еще выстрелить надобно!

Перед полуднем к Звереву подошел дьяк Иван Григорьевич, вежливо поклонился:

— Здрав будь, Андрей Васильевич.