Князь

Дождался Василия Ярославовича, вошел внутрь, миновал гостиные и боярские горницы, повернул на половину царских покоев — но в думской светлице дорогу ему преградили семь служивых в дорогих суконных ферязях, шитых золотом и самоцветами.

— Вы куда, добры люди? — решительно положили они ладони на рукояти сабель. — Далее никому ходить не велено.

— Это кто вам такое сказал, ребята? — громко хмыкнул Зверев и тоже сдвинул вперед рукоять клинка.

— Недужен государь, княже, — узнал Сакульского крайний из бояр. — Не велено тревожить. Никому. О том и писарь его Адашев сказывал, и боярин Иван Кошкин то же повелел, и царевна Анастасия просила, и князь Владимир Андреевич повелел.

Список оказался исчерпывающим на все случаи жизни. И для подьячих из приказов, и для просителей, и для родичей, и для бояр, и для верных людей, и для изменников. Рынды, что за спинами этих «патриотов» охраняли двери покоев, Андрея и его отца наверняка бы пропустили — но до рынд еще следовало дойти. Прорваться… Но не затевать же сечу в царском дворце? К тому же служивых и обвинить толком не в чем: они выполняют государев приказ, помогают покой царский стеречь.

Похоже, и сторонники, и противники князя Старицкого имели твердое указание чужих к месту событий не допускать. А потому в покои не попадал никто вообще.

Князь Сакульский отступил, немного подумал.

— В Грановитые палаты у государя отдельные двери имеются. Пошли, авось там больше повезет.

Они вернулись к царским дверям, свернули влево, вошли в золотую светлицу — и неожиданно оказались в гуще довольно тесной толпы. Князья, бояре, иноземцы, чернецы роились, подобно пчелам, ожидающим появления новой матки.

— Стервятники, — пробормотал Зверев, пробираясь вперед.

— Андрей Васильевич! — узнал князя низкорослый седобородый боярин. — Какая радость! Давненько вас не видели. Княгиня Ефросинья Федоровна тоже не раз о тебе справлялась. Доблестью твоею поражалась, желала лично лицезреть. Дозволь, я тебя, Андрей Васильевич, ныне же ей представлю?

Зверев заколебался, оглянулся на отца.

— Княгиня Старицкая, мать Владимира Андреевича, — шепнул боярин.

Это объясняло многое. «Потенциальный противник» предлагал провести переговоры.

— Конечно же, и я о княгине много хорошего наслышан, — галантно кивнул Зверев. — Буду искренне рад познакомиться.

— Прошу, прошу, — обрадовался седобородый, сопроводил Андрея до Царицыных палат, отворил перед ним дверь и тут же закрыл, отсекая снаружи всю княжескую свиту.

— Княгиня Ефросинья Федоровна? — Зверев приложил руку к груди, склонил голову: — Какое счастье лицезреть столь прекрасную и мудрую женщину.