Князь

За тебя, великий царь… — Андрей опрокинул в рот угощение и поперхнулся от неожиданности: это был обыкновенный, сладкий с легкой кислинкой, яблочный компот![54]

— Зело крепкий, боярин? — с трудом сдерживая смех, поинтересовался Иван.

— Благодарствую, государь, — прокашлявшись, Андрей торопливо откусил край хлебного куска. — В самый раз.

— Мне для добрых слуг ничего не жалко. Ну коли иных просьб у тебя нет, то ступай, пируй со всеми. Здравицы за Русь возглашай. Славный день сегодня на Руси, русский царь на царствие венчался!

С кубком в одной руке и «бутербродом» в другой Зверев пошел по залу, выглядывая отца.

Боярин Лисьин обнаружился у самого дальнего стола, у стены.

Увы, рассаживались гости согласно старшинству. Чем знатнее человек — тем ближе к государю его место. Этого порядка не могло изменить даже то, что именно Лисьиных царь выделил из множества гостей, именно Андрея одарил своей милостью, угостил из рук. Опричный кусок — награда, сравнимая разве с медалью. Ибо угощение на столах — для всех. Убоина же с опричного блюда — знак личного уважения, это угощение гостя из рук в руки, признание того, что человек особенно дорог хозяину праздника.

Правитель мог дать опричное угощение простому боярину и не дать родовитому князю. Но он никак не мог посадить этого боярина среди знатных князей.

— Как там в поговорке? — спросил Василия Ярославовича Зверев, усаживаясь рядом. — «Великий князь может наградить поместьем, но не может — родителями».

Андрей в несколько глотков допил компот из кубка, стукнул им по столу, выдернул маленький нож, вонзил его на всю длину в царское угощение и принялся обкусывать мясо.

"

"— Ничего, сынок, — плеснул ему вина боярин Лисьин. — Зато твои дети будут урожденными князьями Сакульскими. И место им будет во-он там, во главе самого первого стола. Дай только срок.

После появления на московском троне царя вместо великого князя столица гудела три дня. На улицу выкатывались бочки с пивом и дешевым немецким вином, во многих дворах накрывали столы и допускали к ним всех желающих, а то и выносили угощение на улицу — и тут случайного прохожего уже вовсе не пропускали, покуда не выпьет корца пива и не съест пары пряженцев.

Колокола на всех соборах звенели круглые сутки. По улицам ходили наряды слободского ополчения, подбирали с земли упившихся до бесчувствия людей и заносили их в ближайшие дома — чтобы не замерзли. На всех перекрестках, где не было церквей, плясали и пели скоморохи, играли гусляры, давали представление ручные медведи. На четвертый и пятый день жизни в столице тоже, почитай, не было. Город потихоньку приходил в себя. Лишь к шестому дню все наконец-то вернулось в привычное русло.