Князь

Шестеро холопов в раздувшихся от встречного ветра шелковых рубахах и подбитых горностаем шапках; потники шиты по нижнему краю драгоценной парчой, сапоги сафьяновые, уздечки с бубенцами и «шелухой» — шелестящими друг о друга пластинами. Издалека видно: свита богатого да знатного человека скачет — не купчишка, не замухрышка безродный из дальней провинции в столице появился. Однако широкоплечий, в бобровой шапке и московской собольей шубе, от плеч до подола усыпанной самоцветами, царедворец неожиданно натянул поводья статного туркестанского скакуна, спрыгнул, шагнул в сторону Зверева:

— Андрюша, Лисьин! Как ты в Москве, откуда, почему не знаю? Куда едешь?"

"— Боярин Кошкин? Господи помилуй, да тебя и не узнать, Иван Юрьевич! Ты, часом, ныне не князь? — Запоздало сообразив, с кем встретился, Андрей тоже спешился, обнялся с собратом по пиву: — Куда же еще члену братчины ехать, как не к тебе на двор? Я всего минут пять как ворота Польские миновал.

— А я исповедался после службы царской, — перекрестился дьяк, — перед сном, дабы с чистой совестью ночь встретить.

Эх, княже! — Он снова крепко обнял сына своего старинного друга, после чего поднялся в стремя: — Ну коли так, давай поторопимся. С полудня крошки хлебной во рту не бывало. Поднимем чарку, Андрей Васильевич, да словом добрым перемолвимся.

Холопы с веселым гиканьем опять понеслись вперед, распугивая прохожих и всадников, вынуждая их прижиматься к заборам, загоняя на перекрестках поздние возки и телеги обратно в проулки. Боярин с князем скакали следом, саженях в десяти, посередь улицы, ни о чем особо не беспокоясь.

Для них улица была безлюдна и совершенно свободна.

За третьим поворотом открылась мощеная, чисто вымытая — без обычных даже для русских городов конских катышей и коровьих лепешек — улица. По правую руку от самого угла шел новенький тын из полуохватных бревен, ворота висели на длинных железных полосах, часто пробитых медными клепками. Поверх, как в архиепископских и церковных подворьях, возвышались крытые резной деревянной чешуей луковки с образами пока неизвестных Звереву святых.

Двор Кошкина уже никак не походил на недавний «приют худородных», как окрестил его всего два лета назад Федор Друцкий. Не всякий князь мог похвастаться подобными воротами. А уж про бояр — лучше и не заикаться.

Когда внутри Андрей увидел деревянную мостовую и побеленные хлева и конюшни — он уже особо и не удивился. Красиво жить не запретишь, и родившийся в нищете — относительной, конечно — Иван Юрьевич явно отрывался по полной программе.