Князь

— И что? — вскинул голову боярин.

— Алексей Васильевич на моих глазах в честном поединке глаз на глаз кавалера Альберта уложил.

— Не может быть! — мотнул головой Иван Крошинский. — Этот юнец?!

— Сам погляди, княже! На помосте над двором крестоносец лежит!

— Это мой сын, княже, — почти одновременно с дядькой произнес боярин, и Крошинский немедленно расшаркался в поклоне:"

"— Я, конечно же, не сомневаюсь, Василий Ярославович… И ты, юный боярин. Раз кавалера Альберта здесь нет, он, несомненно, сражен. Я всего лишь хотел выразить свое восхищение… Столь юный воин — и сразил такого опытного бойца! Это просто невероятно! Я восхищен, восхищен.

— Не беспокойтесь, князь. Вам ведь не придется проверять его мастерство… — Лисьин, поддавшись порыву, подошел к сыну, обнял его: — Молодец! Витязь!

Литовские холопы тем временем свалили посуду грудой на ковер, ухватились за углы и споро потащили из зала мимо господ. Никто не попытался окликнуть их, схватить, упрекнуть в мародерстве.

— Кровь-то на тебе откуда? — тихо поинтересовался боярин.

— Вон, лучник забрызгал, — кивнул на убитого Андрей. — Теперь не отстирать будет, да?

Василий Ярославович сперва тихо хмыкнул, потом громко захохотал:

— Молодец сынок, молодец! Таким тебя и люблю. Как чуешь себя, новик?

— Чую, мясом жареным пахнет, — ответил Андрей. — А мы два дня жвачку пополам со снегом ели. Обидно.

— Так это я враз организую! — обрадовался Пахом. — Дозволишь, боярин?

— Беги, — кивнул Лисьин. — Аппетита, стало быть, не потерял? Это хорошо, сынок, очень хорошо. Первый бой — он в жизни каждого мужа самый главный. Пока со смертью глазами не встретился, никак не поймешь, человек ты али скот двуногий. На ногах стоять станешь али на коленях ползать и со страху выть. Остальное не так важно. Был бы человек. Коли в тебе душа, как дуб, крепка, любое испытание тебя токмо прочнее сделает, тверже булата, ако дуб мореный. А коли душа, что ольха — она и от простого дождика трухой обратится. Ох, сколько холопов после первой сечи мне в страдники пересажать пришлось…

— Дядюшка! Дорогой! — вбежал в залу юноша лет двадцати в суконной курточке с синими атласными полосками на груди, с разрезами вдоль рукавов и, разумеется, в чулках. — Это ты?!

На заморенного острожника розовощекий паренек никак не походил.

— Здравствуй, племянник, — коротко обнял спасенного родственника князь. — Ты жив? Ты не ранен? Тебя истязали эти проклятые Богом отступники?

— Ты не представляешь, дядя! — замотал головой юноша. — Они не выпускали меня из этой кельи вовсе ни разу, они не давали мне вина, не допускали к обедне! Что ни день, эти негодяи требовали от меня отринуть святой крест и перейти в их веру. Читали мне через дверь Лютера, обещали рыцарство.