\

О прошлом Василий никогда не рассказывал. Так и обосновался в сторожке. Попадья его подкармливала. Да и бабы наши тоже. Жалели. Он не только кладбище сторожил, да в порядке держал, мог и по хозяйству, если надо, помочь. А потом случай произошел…В то время за самогоноварение срок имелся. До пяти лет. И что? Да ничего! Один хрен гнали за мое-мое. Все. Даже руководство и попы. А что делать? Жить как-то надо. Тем более тогда. Времена были очень тяжёлые для деревни. А самогон… Дороже денег был. Себестоимость выходила два рубля. Продавали за восемь. Где-то и за десять. Ежели, опять же, кого пригласить на работу, самогоном и расплачивались.

И вот Васька крепко однажды все село выручил. Был он мужик мелкий, щуплый, какой-то обоженный. Худущий, страсть. Думаю, пока в городе скитался, обморозился не один раз. Про голодуху вообще молчу. И вот произошла следующая история. По жалобе, уж не знаю, какая сука сподобилась, прислал уездный уголовный розыск к нам своего, так сказать, агента. Для борьбы с самогоноварением. У нас в то время почти в каждом дворе курили. Не прям во дворе, конечно. Чаще в кустах. Агент тот приехал и прямиком к председателю. А председатель, как раз, самогон гнал. С секретарем ячейки рабоче-крестьянской партии. Тогда еще дождь прошел такой сильный, на своих двоих обратно из деревни не выберешься, не то, что на лошади или на телеге. Ну, естественно, председатель стол накрыл и зелия своего налил, как полагается. Выпили. Ещё раз выпили. Снова выпили. А потом — слово за слово. И за церковь значит разговор. Мол, как себя поп ведёт? Что он тут говорит? Или не говорит? В общем, приезжий товарисч, самый прыткий, самый идейный, начал доказывать, мол, на кой черт нам вообще это. Религия — опиум для народа, все дела. Председатель говорит, как же ж. Деревенские люди — простые, им нужно это. Ну, слово за слово, опять же, идейный товарисч с нетрезвых глаз решил идти попа к порядку призывать. Иначе, чего приехал. С самогоном борьба сразу не задалась, так хоть тут приложить усилия. Отчитаться ведь придется по возвращению. А дом поповский, чтоб ты понимал, ровно за кладбищем был. Ну и направился этот идейный к попу. Через кладбище. И главное, сам-то он идейный, а один хрен было мужику крепко не по себе. Ещё дождь размыл все. Грязь. В темноте шел, шел, оступился и поехал назад. Да со всего размаху, в яму и манданулся, спиной. То ли свежевырытая была, то ли осталась старая. Хрен его знает. Сейчас не скажу уже. Сидит товарисч в яме. Ночь, кладбище. Что делать, не понятно. Давай орать. Два часа орал, пока голос не сел. Уже просто хрипит. И вдруг слышит, цокот копыт. На кладбище. И дыхание такое, шумное, тяжелое. Самогон крепкий у председателя был, основательный. Хоть два часа прошло, а он не отпускает. Товарисч напрягся.