Мой чужой король

— Воинственная колдунья, — шипит и как-то так ловко встает, что несколько мгновений спустя он уже на полу, прижимая меня к своему мокрому телу, и тут же — на кровати.

Нависает, подавляет, готовый не столько завоевывать, сколько порабощать…

Его скулы заостряются в тот момент, что он прижимается своими бедрами к моим, а мои ноги, совершенно непредсказуемо, расходятся в стороны, в самом древнем намерении…

— Ну уж нет, — шепчу хрипло, когда он хватается за мой ворот в явном намерении разорвать мешающую ему ткань, — Это моя лучшая рубашка.

Снова удивление и смешок.

— Хозяйственная колдунья…"

"Он стягивает её почти аккуратно, но потом отбрасывает как тряпку, приподнимается… любуясь моей наготой, от чего я начинаю дрожать, и снова накрывает своим телом, превращаясь в горную лавину, о которых с такой опаской говорят даже ярлы.

Сминает, поглощает, забирает от жадного вожделения даже воздух, которым я дышу, даже мои стоны, опрокидывая в темноту, из которой нет возврата…

Я чувствую и боль, и жажду, и что-то необычное, почти звериное, требующее рычать и вцепляться в ответ. Я старательно льну, прилипаю к мужскому телу, желая раствориться в нем — или растворить его в себе. Жажда признанать меня своей, наконец, утолена, но мне, вот что странно, хочется чего-то большего. Чего? Быть может заглянуть за предел той темноты, в которую меня погрузили с моего же позволения?

Я то открываю глаза, всматриваясь в пляшущие на стенах и потолке отблески пламени факелов, в бездонный взгляд мужчины, в капельки пота, стекающие по светлой коже, то зажмуриваюсь, стараясь сохранить в сокровищнице памяти эту ночь…

Движения Ворона все более резкие и весомые, а потом он почти вдавливает меня в тюфяк… и долго лежит, шумно дыша, укрытый лишь жаром своей распаленной кожи и моими хрупкими по сравнению с ним руками и ногами, оплетншими его сбруей… Согретый моим сонным дыханием и мыслями…

— Моя колдунья…

Он нехотя переворачивается, отчего я болезненно морщусь, а потом тушит факелы и накрывает нас сначала покрывалом, а потом и шкурами.

Вжимает меня в свое все еще влажное тело, по-хозяйски прихватывая грудь и талию.

И мы засыпаем под мерное гудение ветра за толстыми замковыми стенами.

ГЛАВА 8

— А это правда, что вы только рану лизнете — и сразу ясно становится, кто чем болен?

Любопытная мордашка среднего из детей ярла Мули просунулась в дверь.

Роженица шикнула и тут же зашипела от боли, вцепляясь в руку своей служанки, а я негромко засмеялась.

— Твоя мама не больна, так что в том нет необходимости.

— А если…

— Торн! — уже зарычала женщина, а мальчишка ойкнул и тут же скрылся.

— Простите, кюна, — вздохнула жена ярла, — Сладу с ними никакого…

— Я не обижаюсь, — покачала головой, продолжая улыбаться.