Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Но вариант Парижской оперы 1985 года самый навороченный и самый мрачный. Рудольфу Хаметовичу – 47 лет, и он знал, что болен…

Щелкунчик появляется на сцене в середине I акта, и начинается… После длинного, в прямом смысле слова «на выживание», adagio главных героев сразу же без минутной паузы идет мужская вариация. Когда я заскакивал в кулису после ее окончания, то падал на пол и лежал всю сцену снежинок. Просто лежал, не мог встать, не мог отдышаться. Было ощущение, словно кто-то подбежал и ударил с размаха под дых. Хочешь глотнуть воздуха, а не получается, не получается воздух набрать в легкие.

Страшное ощущение.

Дальше – и вовсе нескучно. Вместо приятного плавания в лодочке по Розовому морю – новый тяжелейший, бесконечный дуэт… И так весь спектакль. Он – словно месть Нуреева всем, кто танцует вместо него.

В общем, поиздевался я над своими ножками. Единственное мое везение заключалось в крошечной партнерше – Мириам Ульд-Брахам. Через год я станцевал с ней «Пахиту» на сцене Большого театра. Это так удобно, когда «два килограмма» у тебя в руках. Слава богу, что Нуреев не любил крупных балерин, никогда с высокими партнершами на сцену не выходил, не хотел надрываться.

Кроме того, высокая балерина с длинными ногами хореографию Рудольфа Хаметовича просто не сможет исполнить, и, самое главное, танцовщик не сможет с ней делать те поддержки, которые Нуреев в «Щелкунчике» накрутил.

Публика на протяжении всего «Щелкунчика» поддерживала меня громкими аплодисментами. В зале – изысканное общество. Пришел посмотреть спектакль и Аззедин Алайя со своей командой. Тунисец по происхождению, он входил в десятку самых известных кутюрье мира.

Одевал сначала титулованных дам и великих актрис: Мари-Элен де Ротшильд, Арлетти, Грету Гарбо; потом знаменитых певиц и манекенщиц: Тину Тернер, Мадонну, Карлу Бруни, Шакиру, Наоми Кэмпбелл, Линду Евангелисту…

Причем сам Алайя не вылезал из черного дешевого китайского костюма-балахона. Говорили, что, оценив однажды удобство и неприхотливость такой одежды, Аззедин купил себе сразу около ста штук таких «нарядов» и менял их по мере необходимости.

Я был давно знаком с Алайя, очень обрадовался, узнав, что он в зрительном зале Оперá. Высказав свои восторги по поводу «Щелкунчика», Аззедин пригласил меня с Лефевр и Илером к себе в гости.

В шикарном районе Парижа – le Marais (смешно, но в переводе с французского это значит «болото»), в доме на rue De Moussy у него находилось подобие собственного дома-государства. На верхнем этаже жил он сам. Ниже располагался зал для показов с высокой стеклянной крышей, тут же мастерские. Сердцем дома служила огромная столовая с кухней, центр которой занимал большой стол. Там нас и ожидал фантастический ужин.