Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – А как ты, к примеру, относишься к моему предсказанию, что это – жена твоя будущая?

– Серьезнее некуда, – сказал Ахиллес.

– Ну вот, приятно видеть, что я не только кизлярку пить могу ведрами, но и предсказания удачные делать не хуже, прости Господи, за возможное святотатство, библейских пророков… – Он спросил совсем серьезно: – Вот только отдаст ли ее за тебя гонористый пан? Он, всему белому свету известно, отнюдь не миллионщик, но у тебя-то, с твоим жалованьем, и вовсе блоха в кармане, вошь на аркане… Может, увозом? Всегда помогу.

– Да нет, – сказал Ахиллес, пытаясь понять, к какому из двух Тимошиных следует обращаться.

 – Я, Жорж, наследство получил. Не столь уж и великое, но если я сейчас и беднее пана, то ненамного…

– Надо же, – сказал Тимошин, точнее, и правый, и левый, и оба чуть помрачнели. – Дядюшка?

– Он самый.

– Жаль, – сказали оба Тимошина. – Добрый был вояка, от тебя же слышал. Так что выпьем за все сразу? И за вечную память полковнику Сабурову, и за наследство, и за жену твою будущую?

– Выпьем, – сказал Ахиллес.

Сначала выпили кизлярки под колбасу и остатки сыра с ломтем хлеба.

Потом, когда закуска кончилась, выпили кизлярки, запивая лампопо. Потом кончилось и лампопо, осталась одна кизлярка, но посылать денщика не за выпивкой, а за закуской, сказали Тимошины, – это пошлость. Ахиллес с ними согласился.

В результате он был доставлен Тимошиным – вновь объявившимся в единственном числе – к себе домой. Где совершил немалый подвиг – отказавшись от помощи и Тимошина, и Никодима, и выскочившего Артамошки, своими ногами дошел до флигеля и даже попал в дверь.

Зверь, который жрал бриллианты

Утро выдалось пресквернейшее…

Сначала никто ни о чем плохом не подозревал – мало ли по какой служебной надобности полковой командир может собрать всех оставшихся в городе офицеров, числом около пятидесяти? У Ахиллеса, правда, были нехорошие предчувствия, но он успокаивал себя нехитрой мыслью: у его высокоблагородия полковника Пташникова была привычка устраивать разносы один на один с виновным, все это давно знали.

Однако человек предполагает, а черт располагает…"

"Ожидание продлилось несколько минут. На некоторых лицах Ахиллес увидел не то чтобы откровенную тревогу, но легкую напряженность – понятно, у тех, кто имел все основания, как и он, опасаться жестокого разноса.

Наконец вошел полковник с портфелем под мышкой[66] – осанистый, кряжистый, с седой головой и густыми черными бровями – вообще-то такое считается признаком особо благородного происхождения, но в данном случае имела место шутка природы: полковник был из поповичей, личное, а там и потомственное дворянство выслужил на поле боя благодаря соответствующим орденам.