Изобличитель. Кровь, золото, собака

Впрочем, такие попадаются и среди аферистов…

– Расскажите, Ахиллес Петрович! – попросил и дядя Казимир.

Для хорошего человека не жалко… На сей раз Ахиллес, чтобы не тратить время на сложную импровизацию, решил преподнести жуткую историю об очередном каме и подчинявшихся ему духах – он слышал ее в последнем классе гимназии, но, как и прочие слушатели, считал откровенной байкой. Правда, для этой публики сойдет, проглотили же они, не поперхнувшись, две предшествующих страшных сказочки…

– Дело было… – только и успел он сказать.

Он сидел спиной к воротам, а его визави Иоланта как раз лицом.

Она и прервала:

– Казимир, к нам гости…

Все, кто сидел спиной к воротам, обернулись. Действительно, двуколка, запряженная сытой лошадкой, могла направляться только в имение – дорога никуда не сворачивала, вела прямехонько к воротам. Она уже подъехала так близко, что ее не только видно, но и слышно: такие двуколки не зря прозвали таратайками – рессор у них нет, и их немилосердно швыряет на малейших выбоинах (из которых большей частью и состоят русские проселочные дороги), так что тарахтят они на всю округу.

– Эге! – сказал Мачей. – А ведь это ваши арендаторы, дядюшка, Пров Семеныч и Гордей Степаныч! Точно они.

– Действительно, – кивнул дядя Казимир, когда таратайка подъехала совсем близко. – Странно, вроде не должно быть с ними никаких дел – урожай убран, оговоренный процент они выплатили, теперь до весны никаких дел…"

"– А прибедняются-то! – фыркнул Мачей и пояснил Ахиллесу: – Эти пейзане, подпоручик, могли бы себе позволить экипаж не хуже, чем у дяди Казимира. Однако поскромнее стараются жить, понезаметнее, хитрованы пасторальные… Сейчас сами увидите, как начнут темными дурачками притворяться: «чаво», «чичас»… А ведь оба, как и третий, газеты с журналами выписывают, грамотной речью владеют…

Таратайка уже стояла у ворот, посреди которых на манер часового прочно обосновался дворник – как положено, здоровенный, бородатый, с метлой, толстенной ручкой которой можно было смертно ушибить волка.

Щелкнув худыми узловатыми пальцами, дядя Казимир сказал моментально возникшему за его плечом слуге:

– Скажи Пантелею, чтобы пропустил. Пешком, как всегда, пешком…

Слуга проворно, чуть ли не бегом направился к воротам, что-то коротко сказал дворнику, и тот дисциплинированно отступил в сторону.

Прибывшие привязали лошадь к забору с той стороны ворот – как понял Ахиллес, «мужичью», даже зажиточному (арендаторы помещичьих земель не лаптем щи хлебают) дозволялось входить в усадьбу исключительно на своих двоих. То ли шляхетный гонор взыгрывал у дяди Казимира, то ли русская помещичья спесь (он все же, как ни крути, не столько польский шляхтич, сколько русский помещик), то ли все вместе.