Плохие девочки не плачут. Книга 3

Несколько дней на хлебе и воде, без удобств, в темноте, за решёткой, в одной из камер подземелья творят чудеса, — дразнит ухо горячим языком, выводит замысловатые узоры. — Ты станешь покорной, не осмелишься бунтовать. Обрадуешься любому живому общению. Исполнишь самые унизительные распоряжения. Вылижешь мой член. Вылижешь пол под ногами. Вылижешь всё, что я прикажу.

Спазм скручивает желудок."

"— Начнёшь есть из миски, преданно целовать мои руки, — выдыхает хрипло. — Руки твоего хозяина.

Жутко, муторно и горячо.

— Начнёшь счастливо повизгивать, когда в качестве особого поощрения проведу рукой по спине или шлёпну по заднице, — ухмыляющимися губами касается виска.

— Попросишь, чтобы я вывел тебя на прогулку, на свежий воздух. И я выведу. На поводке. Даже разрешу увидеть рассвет или закат.

Ещё несколько спазмов.

— Трахну свою сучку посреди сада, прямо на траве, без лишних церемоний, — пальцы ни на миг не прекращают изощрённую казнь. — Поверь, тебе станет наплевать и на закаты, и на рассветы. Вселенная сузится до моего члена.

Взгляд теряет фокус.

— Я не трахал тебя по-настоящему, но я трахну, — безразличие в голосе едва ли сочетается с жутким содержанием фраз.

— В*ебу из тебя иллюзии о сказочных принцах и детективных расследованиях. В*ебу твою душу.

Конвульсивно дёргаюсь, отчаянно стараюсь выкарабкаться на поверхность, сохранить остатки разума, изрядно подточенного лихорадкой.

— А потом я верну тебя в нормальные условия, в тепло и уют. Позволю снова носить одежду, нормально питаться, ходить, а не ползать на коленях, — его пальцы покидают пылающую плоть, движутся по внутренней поверхности бедра, чертят замысловатые узоры. — Но ты не захочешь, откажешь от этого и взмолишься о наказании.

Ты уже не будешь собой.

Тошнота подкатывает к горлу.

— Ты будешь тем, чем я скажу, — неожиданно отстраняется, разрывает контакт. — Не человеком, не животным. Вещью.

Не удаётся справиться с рвотными позывами. Судорожно вздрагиваю. Снова и снова.

Теперь всё действительно прекратится. Застынет раз и навсегда. Кляп душит, убивает, не оставляет надежды.

Умереть, захлёбываясь рвотой, не очень-то романтично, однако никому не дозволено выбирать. Фатальный исход предрекает Фортуна, а не фон Вейганд.

Проваливаюсь в пугающую пустоту, и вдруг — в мгновение ока — свободна.

Не в том смысле.

Свободна от ремешков, которые стягивали затылок, от гадкого резинового шара во рту, от наручников.

От жизни не свободна, от изматывающей зависимости тоже.

Забираю слова обратно. Фон Вейганд круче любой Фортуны, вот уже который раз не даёт мне сдохнуть с пафосом. Чёртов гад.

Спазмы в животе продолжаются, но рвать нечем. Алкоголь впитался намертво, продукты питания давно и упорно игнорирую — депрессия отняла последнюю прелесть бытия.