Полный финиш

— Ты че делаешь, сука? — вдруг резко прозвучало за спиной, и я, обернувшись, увидела буквально ринувшегося на меня из дверного проема охранника. Выбора не оставалось — объяснить этому здоровенному лбу, что я просто-напросто утихомириваю разбушевавшегося клиента, за оставшиеся до контакта доли секунды возможным не представлялось. Поэтому я просто уклонилась от его выпада, а потом с силой ударила его ногой в солнечное сплетение.

Тот согнулся вдвое и со сдавленным сиплым воем (о, уже в рифму, прямо как у упомянутого Рощиным Гумилева Н.С.!) упал на ковер.

— Я, конечно, все понимаю, в России, согласно демографической статистике, большой недостаток мужчин, но когда эти, недостающие, ведут себя подобным образом… то уж извините, — холодно сказала я вошедшему Дубнову.

— Что случилось? — отрывисто спросил он.

Я коротко пояснила, и тут с дивана раздался глас главного виновника всех недоразумений — Рощина:

— Пошли все вон, уроды! Она все правильно… все правильно. А стекла… да, я — бил стекла! У меня… все могу! Пошли вон отсюда, козлы!

Дубнов все понял и, брезгливо толкнув в бок поднимающегося с пола амбала — дескать, соображать надо, придурок! — вышел, а Эдуард Сергеевич зарядил ему вслед громогласное:

— И не заходите сюда, даже если бы я тут это самое… «Хава нагилу» пел!

На самом пороге Сергей Иванович обернулся и отчетливо произнес:

— Женя… на минутку.

* * *Обозначенная в столь четких временных контурах «минутка» показалась мне по меньшей мере получасом.

И все потому, что, когда я вышла в коридор вслед за Дубновым, я увидела, что у стены — бледный, как ее облицовка, — стоит Саша Воронцов и неподвижно, неопределенно, тускло на меня смотрит.

— Вот он тебя спрашивал, — сказал Дубнов.

— Понятно, — громко сказала я, — ну-ка, Александр Николаевич, пойдемте.

Я отвела его в какой-то затянутый тяжелыми темными портьерами закуток и, резко повернувшись на каблуках, столь же резко произнесла:

— Ты вот что, Воронцов. Твоя мина и мимика Отелло мне прискучили. Я думаю, что если ты и дальше будешь вести себя в подобном же ключе, то наше дальнейшее общение станет, мягко говоря, бесперспективным. Я к тебе отношусь очень хорошо, но даже и моему долготерпению есть предел.

Воронцов ничего не говорил, просто смотрел на меня из-под полуприкрытых век. И мне определенно не нравился этот взгляд.

— Я на работе, — продолжала я. — И не надо меня ревновать к каждому столбу и вообще ко всему, что стоит вертикально.

— Это что, намек? — спросил Александр деревянным голосом.

— Какой намек, Воронцов? Какой еще намек? В общем, так: иди, веселись, можешь пообщаться с девушками, выпей, в конце концов, с твоими старыми знакомыми Ковалевым и этим… Пашей Немякшиным.