Развод. Чужой ребенок

 – Папа не причинит тебе вреда. Запомни это. Но, если ты видишь, что он в плохом настроении, посиди в комнате, ладно? Просто пережди этот момент, солнышко.

– Ладно.

Я не верю, что прошу об этом своего ребенка. Но и ничего другого я не могу предложить. Герман должен съехать на время. Пусть занимается лечением, а потом мы будем пытаться все исправить. Пока что это просто невозможно, если он считает меня врагом.

Я снова обнимаю Оксану и закрываю глаза, стараясь успокоиться самой.

– Мам?

– М?

– А можно к бабуле?

– Сейчас?

– Пожалуйста, мам. Я очень-очень хочу, – вцепляется в меня и сильнее обнимает, что я почти задыхаюсь.

Ведь когда я открываю глаза, я замечаю в небольшом проеме не до конца запертой двери моего мужа.

«Смотри… и слышь то, что происходит с нами всеми», – твержу ему мысленно и надеюсь, что глазами он это прекрасно читает.

– Конечно, милая. Бабушка будет очень рада.

Она не вскакивает на ноги, как это обычно бывает, если я говорю, что мы едем в гости к моим родителям. Она не кричит ""ура"" и не смеется.

Дочка встает, отпустив меня, и идет к своему шкафу, чтобы вытащить рюкзак и собрать необходимые вещи.

– Я пока что пойду оденусь, ладно?

– Хорошо.

Закрыв за собой дверь, я ступаю мимо Германа в спальню, зная, что он пойдет за мной.

Дверь в нашу комнату, я так же закрываю.

Он молчит и наблюдает за моим перемещением по комнате.

Наблюдает за каждым шагом.

– Так и будешь молчать? – не выдерживаю, вылезая из домашней одежды.

– Что ты ей сказала?

– О чем?

– Обо мне.

– Я сказала, что ее отец не причинит ей боли. И кричит он не потому, что маму разлюбил. А потому что у ее папы сложная работа и ему нужна помощь. Вот что я сказала нашей дочери, которая рыдала полчаса после твоего ухода.

Внутри меня было так много злости. Так много невысказанного.

Я же молчала, принимая его боль. Принимая его поведение и настроение. Я молчала, потому что я жена человека, который спасает жизни и, может быть, на стрессе, после увиденного и случившегося. Господи, да он же чуть не умер, спасая ребенка.

Я молчала, потому что так принято. Потому что так заведено. Потому что никто не поймет жену, которая уйдет от мужа, у которого ПТСР.

Но когда мой ребенок боится собственного отца. Когда он плачет, я переступлю через эти установки, вопреки тому, что скажут эти самые люди.

– Ты будешь молчать?"

"– А что я должен говорить?

Замираю с кофтой в руках и смотрю на мужа.

– Мы едем к моим родителям на выходные. Пожалуйста, отнесись к моей просьбе серьезно, Герман.

– Ты о том, чтобы разойтись?

– Я не говорила этого. Я сказала, что нам лучше пока что… – внезапно я осознаю, что до него будто ничего не дошло. – Господи, ты что не понимаешь ничего?

– Мил, просто уезжай. Мы поговорим потом.

Киваю, закусывая щеку изнутри.

– Ладно, – поднимаю ладони.