\

— Неужели она действительно решила отомстить ему своей смертью… Да, тогда все действительно сходится: она написала какое‑то там письмо, исподволь подготавливая таким образом почву для того, чтобы закопать Мейсона, чтобы навсегда похоронить его, а потом, как тот и утверждает, попыталась на его же глазах покончить жизнь самоубийством… Собственно, почему попыталась: если она надумала это сделать, если, как утверждает сам Кэпвелл, у нее не было другого способа, чтобы отомстить ему… Тогда это была не попытка.

Лили Лайт наверняка была настроена более чем серьезно… Да, вполне вероятно, что так все и было… Во всяком случае, у обвинения теперь появился очень важный козырь… Что ж — остается дождаться судебного слушания в пятницу, чтобы выяснить, насколько же он уважителен и весом…»

Давно уже зал суда не собирал такого количества посетителей — мест для всех желающих узнать об этом деле не хватило, и потому любопытствующие не только сидели на приставных креслах, но даже стояли в проходах — случай для Санта–Барбары невероятный; в последний раз столько любопытствующих собирал, наверное, только процесс по делу Сантаны…

Мейсон чисто внешне выглядел совершенно спокойным, хотя и несколько бледноватым.

Уэйнрайт объяснила для себя это обстоятельство тем, что он, наверное, очень переживает случившееся — во всяком случае, ей не хотелось думать, что он так сильно убивается из‑за того, что «эта прожженная аферистка Лили Лайт» якобы из‑за него едва не отправилась в мир иной…"

"В тот день Кейт Тиммонс буквально превзошел самого себя — он все время пытался подстраивать Мейсону всякие юридические каверзы, все время пытался подловить его на неточностях в ответах… Впрочем, Кэпвелл, который знал профессиональные качества своего бывшего коллеги, как никто другой, всякий раз отвечал ему спокойно, не давая запутать себя…

Джулия старалась не встречаться взглядами с Кейтом — настолько был ей в этот момент неприятен окружной прокурор… Да что там неприятен — он был просто отвратителен.

Одетый все в тот же костюм консервативного покроя, до которого был столь охоч и в ослепительно–белую рубашку, с темным галстуком, который прекрасно завершал весь гарнитур, Тиммонс, сидя справа от Уэйнрайт, с несколько преувеличенным пафосом говорил:

— Ваша честь!.. Дело, которое мы теперь слушаем — весьма и весьма непростое.