Шепот гремучей лощины

И Горыныч куда-то исчез, не захотел оставаться рядом со слабаком, растерявшим весь свой фарт. Ну и скатертью дорога.

От земли шел пар. И пахла земля хорошо: прелыми листьями, просыпающейся грибницей, подмороженным мхом. Может быть и получится не просто помереть, как пес шелудивый, а сначала уснуть, как человек.

Не получилось. Не дал пес. Темный пес бухнулся рядом, прямо перед лицом Григория положил зайца. Чтобы заяц не сбежал, легонько придавил когтистой лапой. Во взгляде его читалось презрительное: ладно, не хочешь полноценный обед, ешь десерт. Десерт было жалко, но совсем не так жалко, как Ваську Зверобоя.

Десерт если и вызывал в Григории моральные страдания, то не такие мучительные. Десерт был… нет, нельзя на такие страшные вещи говорить «вкусно»! Заячья кровь не была ни едой, ни десертом. Для Григория она была лекарством.

От первого глотка его вырвало. Пришлось постоять на четвереньках, помотать головой, отдышаться. Отпустило. А если еще и глаза закрыть, то почти нормально.

В себя Григорий пришел минут через пятнадцать. Пришел бы, наверное, позже, если бы не Горыныч. Трехглавый мягко ткнул его лапой в плечо.

Ткнул мягко, а Григорий откинулся навзничь, полежал так, разглядывая колючие белые звезды, прислушиваясь к тому, что творилось внутри. Внутри разливалось тепло. То самое тепло, которое делало его больше живым, чем мертвым, которое возвращало силы. Уже вернуло.

Он встал, с благодарностью погладил по черепушке костяную башку, как самую шуструю и любопытную.

– Спасибо, друг! – сказал прочувствованно.

Горыныч снисходительно фыркнул, одной из голов многозначительно посмотрел на храпящего Зверобоя.

– Людей нельзя. – Григорий поежился. – Чем же я тогда буду отличаться от этих гадов?

Сказать по правде, он и сейчас не сильно отличался. Если только самой сутью. Когда суть его была сыта и довольна, человеческого в нем становилось изрядно больше, чем наполовину. Интересно, надолго ли хватит ни в чем не повинного зайца? Пока сроки приема «лекарства» были не ясны, но успокаивало уже то, что можно обойтись зайцем или другой какой зверюшкой.

Горыныч проводил его до границы лагеря, а потом вернулся обратно в темноту. Хоть бы Зверобоя не загрыз.

Все-таки Зверобой на него три дня охотился. Трехглавый мог и обидеться."

"В избу Григорий вернулся так же незаметно, как и вышел из нее, замер на пороге, прислушиваясь и осматриваясь. После «лечения» все его чувства сделались острее и ярче. Про вернувшуюся силу он боялся даже заикаться, чтобы не спугнуть вновь обретенный фарт. На цыпочках он прокрался мимо всхлипнувшей во сне Лидии, замер на мгновение, борясь с желанием заглянуть в ее кошмар, и двинулся к ведру с водой. Хотелось пить.