Шепот гремучей лощины

Плеснула самогона на раскрытые «лодочкой» ладони. Зосимович благодарно кивнул, сказал, приглушенным маской голосом:

– Шансы минимальные. Объем поражений вы видите сами, но мы не можем стоят в стороне. Будем надеяться, что сердце не задето. – Он глянул на Лиду поверх очков. – Но это очень эфемерная надежда. Пациент тяжелый и странный.

Лида и сама все видела: смертельно тяжелый, странный до невероятности.

– Эфира у нас немного. – Зосимович взял в руку скальпель. – Держите наготове, Лидия Сергеевна. – Эх, мне бы сюда мою амбулаторию… Не раскачивайте лампу, любезный.

И осторожно с огнем, умоляю вас! Эфир – горючее средство.

Дед Синицин что-то буркнул себе под нос, лампу ухватил двумя руками.

– И приготовьте новокаин.

Лида протянула ему наполненный шприц.

– Ну, с богом, – сказал Зосимович. – Только на него одного у нас сейчас надежда.

Лида была комсомолкой и в бога не верила. Даже когда ее вели на расстрел, не просила у мифического бога ничего для себя, а сейчас вот попросила. Да, он тяжелый! Да, его сердце бьется странно! Но он продержался почти сутки, не истек кровью, не случилось тампонады сердечной сумки и фатального внутреннего кровотечения.

И, если судить по состоянии раневых отверстий, заражения тоже не случилось. А что это, как не доказательство существования чуда?! Или, если хотите, бога. Лида знала одну единственную молитву, еще в детстве услышала ее от бабушки, услышала, запомнила, а теперь вот мысленно повторила слово в слово. И пока шла операция, она мысленно читала эту единственную в ее атеистическом арсенале молитву, словно кто-то поставил пластинку в ее голове. Это был фон, ласковый и успокаивающий, никоим образом не отвлекающий от главного дела.

Время остановилось и для нее, и для Зосимовича. Лида очень надеялась, что остановилось оно и для этого ни живого, ни мертвого незнакомца. В безвременье ему было проще бороться, в безвременье хотя бы не было боли. Боль придет позже, если они его спасут. А пока лучше так – ни живым, ни мертвым.

– Невероятно… удивительно… – Короткие команды Зосимовича нарушали вот эти возгласы. Он поглядывал на Лиду поверх запотевающих очков, словно призывая ее в свидетели. И она молча кивала в ответ.

Да, невероятно. Да, удивительно.

Этот человек жил, несмотря ни на что. Вопреки здравому смыслу. Однажды он даже открыл глаза. Сине-серые, как грозовое небо глаза.

– Эфир, – скомандовал Зосимович, и Лида торопливо плеснула на кусок тряпицы из темного флакона.

– Спи, миленький, – сказала шепотом и прижала тряпицу к бледному, бескровному лицу.

Он не сразу закрыл глаза, он смотрел на нее внимательно и изучающе, словно пытался что-то про нее понять. Удивительный человек. Невероятный.

– Ну спи же, – почти взмолилась она. – Засыпай.