Стоунхендж

 — Это вместо здравствуй?

Илья ответил, нахмурившись:

— На заставе богатырской вежеству не учат. Я не просиживал задницу на пирах Владимира!

— И я не просиживал, — ответил Олег негромко.

Он поднял мешок, отряхнул.

— Ну, сэр Томас? Поехали дальше?

Затрещали кусты — Яра вела под уздцы коней. Лицо ее было надменное, без тени прежнего испуга.

Разбойник под коленом богатыря уже едва шевелил конечностями. Багровая рожа вот-вот лопнет, глаза вылезали на лоб.

— Эй... ты кто?.. Из настоящих? Замолвил бы словечко перед этим зверем. Он, когда трезвый, мил-человек, но вчера, видать, ему два туза выпало...

— Замолчи, волчья сыть!

— Грубый ты, Илюша, — сказал Разбойник печально. — И коня, и такого замечательного человека, как я, кличешь одинаково. У тебя других слов нету, да?

Томас ступил в стремя, зло покосился на русского богатыря. В самом деле, разве можно и подлого разбойника и благородного коня звать одинаково?

Олег был уже в седле. Обернулся.

— Быстро ты из Царьграда. Как там?

— Долго ли умеючи, — буркнул Илья Муромец.

— Умеючи — долго, — возразил Олег с легкой насмешкой.

Томас не понял, почему богатырь засопел и зыркнул зло, явно где-то попал впросак на глазах калики, но Разбойник сказал с обидой:

— Ты иди себе, иди! Мы с Илюшей поссоримся, мы и помиримся!.. Правда, Илюшенька? А то ходют тут всякие, а потом вещи пропадают.

Внезапно глаза Олега изумленно расширились. Томас поспешно оглянулся. Из-за дерева в блестящем доспехе, в шлеме, с легкой саблей и кинжалом на поясе, за плечами виднелся лук в дорогом чехле. Еще и оглядывалась сожалеюще: на дереве оружия оставалось на добрую дружину.

Богатырь тяжело поднялся, вернулся к чудовищному жеребцу. Разбойник тащился следом, в чем-то убеждал. Богатырь огрызался коротко и зло. Увидев в просвете между ветками отъезжающих путников, Разбойник заорал:

— Эй, калика!.. А ты хто?... Ты, случаем, не из нашей породы? Не из старых?

Сопляк, подумал Олег брезгливо. Увидел бы ты настоящих старых, портки бы пришлось менять.

Кони осторожно ступали через покрытые мхом валежины. Калика был по обыкновению задумчив, с женщиной Томас разговаривать не желал: курица не птица, сиди и сопи в тряпочку, куда конь с копытом, туда и рак с клешней, то да се, еще подумает, что они равны. Наконец не утерпел:

— Святой калика!

— Ну?

— Мне почему-то кажется, — сказал Томас осторожно, — что не в первый раз они схлестываются.

Олег усмехнулся, смолчал. Томас смотрел подозрительно.

— Что?

— Да случай вспомнил...

— Про Муромца?

— И его свистуна...

— Расскажи!

— Ну, разве чтобы дорогу скрасить. Как-то идет Муромец по лесу, глядь — этот Соловей-разбойник распластался на дороге. Побитый весь, скула сворочена, сопли кровавые... Двух слов связать не может, губы, как оладьи, распухли.