Все лгут

– Ничего страшного, – ободрительно произношу я, словно сам ежедневно занимаюсь ничем иным, как присмотром за детишками, хотя с детьми я даже не заговаривал вот уже несколько лет.

Словно прочтя мои мысли, Мария спрашивает:

– У тебя есть дети?

Я качаю головой.

– Не сложилось.

Она пытливо смотрит на меня."

"– Странно, – произносит Мария. – Мы же в самом деле много общались. Я имею в виду то время. И тем не менее так мало друг о друге знаем.

– Жизнь вообще странная штука.

– В точку.

Она замолкает, опустив взгляд в чашку, и на ее губах появляется легкая улыбка.

– Знаешь, я на тебя так злилась.

– На меня?

Она со смехом проводит рукой по своей волнистой шевелюре. В этом жесте мне чудится какая-то неловкость, словно Марии стыдно за свое признание.

– Но почему? – удивляюсь я. – Я плохо себя вел?

Новый взрыв смеха.

– Нет. Наоборот. Ты мне нравился, ты был хорошим. Спокойным, сочувствующим. Надежным маяком в том аду. Но потом ты вдруг пропал, и мне пришлось общаться с этой ужасной женщиной.

– Ты имеешь в виду Анн-Бритт?

Мария кивает.

– Она была как пороховая бочка, – соглашаюсь я. – Не знаю, что с ней сталось, даже не уверен, жива ли она. Ей, должно быть, сейчас под восемьдесят.

– Почему ты пропал?

Мария долго на меня смотрит влажными, почти умоляющими глазами.

– Я… – Слова слипаются в ком. Я пытаюсь вытолкнуть его, а он только прячется еще глубже у меня в груди. – У меня кое-что случилось, – отвечаю я. – Я…

Она наклоняется вперед, накрывает мою ладонь своей и заглядывает мне в глаза, словно догадываясь, как мне непросто.

Тепло ее ладони согревает, и в груди начинает шевелиться что-то, дремавшее долгие годы. Ее прикосновение так естественно – в нем нет чувственности, только сопереживание, и в отличие от всех прочих физических контактов, что были у меня с женщинами после ухода Ли, за это прикосновение мне ничего не нужно отдавать взамен.

Взгляд ее тверд, она как будто прозревает самую мою суть или, скорее, подводит меня к зеркалу, в котором я впервые за годы осмеливаюсь разглядеть себя – таким, какой я теперь есть.

Я делаю глубокий вдох, собираюсь с силами и пытаюсь подобрать нужные слова.

– Я пропал, потому что…

Из гостиной доносится очередной вопль. На этот раз это не шум веселья, а обуянный ужасом крик боли.

Мы вскакиваем со стульев и спешим к девочкам.

Старшая возвышается над младшей, распростертой на полу, и раз за разом лупит малышку по голове. Фатиновая юбочка взлетает и опускается в такт ударам.

– Чертова шлюха, – шипит она.

– Господи, Эбба! – выдыхает Мария, подскакивает к ней, хватает за руки и оттаскивает от младшей сестренки. – Что ты такое творишь?

– Она взяла мою…

– Драться нельзя! – восклицает Мария, опускаясь перед ней на корточки. – И говорить такие грубые слова тоже нельзя.