Все лгут

Когда мы добрели до моего дома, он грубо взял мое лицо в свои руки, сжав щеки, так что рана на губе вновь открылась и закровоточила.

– Ничего этого никогда не было! – отрезал он и грубо поцеловал меня в губы.

Рану немилосердно защипало, и я отпрянула назад.

Черную найковскую сумку, принадлежавшую Паоле, Том всю дорогу нес на плече, а теперь всучил мне в руки.

– А это – спрячь, – добавил он.

Я поставила сумку на землю.

– Я позвоню в полицию, – сказала я. – Расскажу, что случилось.

Том коротко рассмеялся.

– Ни черта ты не сделаешь.

– Ты за меня не решаешь.

Снова смех.

– Да звони, черт с тобой. Только предупреждаю, чтоб ты знала – я буду все отрицать. – Том ненадолго замолчал, а потом опять заговорил. – Насколько я понимаю, свидетелей нет. А кто поверит тебе? Всем известно, что ты куришь траву. Всем известно, что ты маленькая предательская сучка, охотница за миллионами, которая вешается на Казимира. Я скажу, что ты вернулась в усадьбу. Что ты ревновала Казимира к Паоле, потому что тот на нее запал. И Харольд, конечно, подтвердит, что видел тебя у воды. Он презирает тебя, ты же знаешь? Тебя и всех прочих чурок.

И с этим он ушел, растворившись в зимней ночи. Было только слышно, как хрустел снег у него под ногами, пока он не скрылся за деревьями.

Когда я вошла в темную прихожую, дома все было тихо и привычно. Маленькие ботинки Винсента аккуратно стояли в ряд, уродские шали Марии висели на крючках, папины кроссовки валялись у двери, из одной торчал носок.

Да, все было ровно как всегда, но тем не менее что-то изменилось, потому что после того, что случилось, ничто и никогда уже не могло быть как прежде.

У меня закружилась голова, и накатила такая слабость, что я зашаталась и пришлось ухватиться за стену. Я стащила куртку, но не смогла вспомнить, куда ее нужно повесить, поэтому просто оставила ее лежать на полу. Затем я стянула с себя сапоги и, спотыкаясь, побрела в туалет, где бросила на пол сумку Паолы и включила свет.

В голове застучало, и тошнота снова подкатила к горлу. Я наклонилась над унитазом в надежде поблевать, но из меня ничего не вышло – в желудке, вероятно, уже ничего не осталось, настолько часто в последние дни меня рвало.

Я медленно поднялась на ноги и взглянула на свое отражение в зеркале.

Поперек нижней губы зияла глубокая, в несколько сантиметров длиной, рана, из которой все еще сочилась кровь. Во рту было странное ощущение – один из передних зубов оказался сломан, я могла пошевелить его языком. На ключицах запеклись кровавые отпечатки ладоней, словно на рисунке, выполненном пальчиковыми красками.

Я повернула лицо одной стороной к зеркалу, потом – другой. И тогда заметила.

У меня пропала сережка.

Эти золотые серьги мама подарила мне на тринадцатилетие, и с тех пор я надевала их почти каждый день.