Храм мотыльков

Если бы всех детей в твоем классе целовали родители, а одного мальчика или девочку – нет, то жертвой тотальной нелюбви и неприязни в твоем классе стала бы она или он!

Но ты совершенно прав, что о таких вещах лучше не упоминать в разговоре. Пусть все в твоем классе дышат ароматом хорошенько пропотевших упаренных ног, раз они никогда не чувствовали запах самого хорошего в мире сыра. Ног, которые мы, кстати говоря, вылечим запросто. Мазь! И на пороге раздевалки не нужно будет больше переживать.

Договорились?

– Да. Я уже не могу дождаться твоей истории. – Дон впервые за весь вечер улыбнулся, на его лице читалась радость предвкушения.

– Отлично.

Фредерик долго сомневался, стоит это делать сейчас или нет. Или, может быть, это сделать завтра, когда наступит удобный момент, скажем, прощание перед школой.

Доктор Браун подсел немного ближе к своему маленькому мужчине, изо всех сил обнял его голову и прижал к своей груди. Его сердце билось с такой силой, что, казалось, Дону сейчас больно оттого, что грудь отца ритмично бьет в его ухо. Но Дон молчал. Он даже не пошевелился. И на мгновенье, спустя минуту, а может быть, даже две, когда эмоции начали стихать, а сердце вошло в свой прежний привычный ритм, доктор Браун прислушался, дышит ли Дон.

Он дышал, только дышал тихо, чтобы вдруг не всхлипнуть случайно. Он чувствовал своего отца тихо, чтобы ему не становилось стыдно перед ним за свои чувства.

Дона никто никогда не обнимал. Никто! Несколько раз его били в школе по лицу, один раз его поцеловала одноклассница, в которую он был тайно влюблен, поцеловала смачно, в щеку, за то, что он дал ей списать. Девушки не любят жадных мужчин. Дон шел верной дорогой. Но даже вкус собственной крови и вкус самого сладкого поцелуя в мире ни за что бы не сравнились в эти минуты с тем, как его сейчас обнимал отец.

Самый родной в мире человек, который не знал о нем совсем ничего и никогда ранее не стремился узнать; отец, который в силу своего отсутствия мог бы быть великим летчиком и разбиться на самолете, всю свою жизнь совершая мертвую петлю, а умерев от недостатка любви к собственному сыну, которого оставил когда-то на земле.

Дон вытер слезы о рукав своей рубашки и улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Хорошо так внутри, тепло. Жаль, что ты только на время можешь становиться живым, робот.

Фредерик ничего не ответил, но почувствовал, как внутри загорелся огонь. Его железные, вечно холодные руки сегодня были теплыми. «Все дело в кровообращении», – сказал бы он еще вчера. Но сегодня он сказал: «Я не робот».

Но сказал это только себе, так как Дону это следовало не сказать, а доказать.

– Давай не висни, па. Рассказывай свою историю.

Фредерик улыбнулся и начал свое повествование.

– Я сегодня встречался с мальчиком-аутистом. Ему больше двадцати лет.