Ларк-Райз

К концу своей проповеди он объяснил природу Бога и, к собственному удовлетворению, «оправдал в глазах человека Его деяния»[32], но произвел столь прискорбную путаницу, что у детей горели уши от стыда за него.

Некоторым удавалось оставаться искренними христианами и при этом проявлять больше сообразительности и сноровки. Однажды вечером пришедший проповедник приветствовал хозяина, стоявшего у входа, словами: «Желаю лучше быть у порога в доме Божием…» – и закончил: «…нежели жить в шатрах нечестия»[33].

Методизм, каким его знали и исповедовали в здешних краях, был религией бедняков, незатейливой и грубой; но его адепты проявляли куда больше рвения, чем церковная паства, и, казалось, получали от него больше утешения и поддержки, чем была способна дать церковь. Жизнь их была достойна подражания.

Многие из тех, кто не посещал ни церковь, ни католическую часовню и говорил, что религия им не нужна, в жизни руководствовались несколькими простыми заповедями: «Плати за все сам и никого не бойся», «Что правильно – то правда, что неправильно – то неправда», «Говори правду и срами дьявола» и «Честность – лучшая политика».

Безукоризненная честность и была политикой большинства; хотя имелись и такие, о ком говорили, что они «находят вещь до того, как ее потеряли», и присваивают себе все, что плохо лежит. Детей учили, что «даже украсть булавку – грех», и когда они притаскивали домой какую-нибудь сомнительную находку, утверждая, будто эта вещь ничейная, матери строго выговаривали им:

– Ты знал, что это не твое, а раз не твое – значит, чужое. Так что иди и положи ее на прежнее место, пока я не вздула тебя как следует.

Лжецов ненавидели еще больше, чем воров. Тут говорили, что «лжец обязан иметь хорошую память», или более язвительно: «можно уберечься от вора, но не от лжеца». Любое утверждение, хоть в малейшей степени противоречившее очевидному факту, считалось ложью; любой, кто съедал сливу со свисающей в его двор ветки соседского дерева, считался вором. Это был суровый кодекс, признававший только черное и белое, без промежуточных оттенков."

"Больным или потерявшим близких всегда готовы были посочувствовать. Если бы тогда был распространен нынешний обычай посылать на похороны венки, деревенские жители, все всякого сомнения, спускали бы за них последний полпенни. Но в то время гробы деревенской бедноты опускали в могилу без цветов, и все, что могли сделать соседи в знак уважения, – это собраться у дома усопшего, чтобы понаблюдать за тем, как дочиста отдраенный фермерский фургон, служивший катафалком, отправляется в скорбный путь по длинной, прямой дороге, а провожающие бредут пешком позади.