Иван Опалин

— Нет, конечно, это наши самолеты. Охраняют небо над Москвой.

— В магазинах очереди, — сказала Лиза без видимой связи с предыдущим предложением. — Еле купила тебе кефир и творог… Ты слышал, что Дуглас Фэрбенкс[14] умер? Ты так любил его фильмы…

— Слышал, — ответил Юра равнодушно. Он снял верхнюю одежду и сел на стул возле сестры. — Говорят, комнату рядом с нами могут отдать Антону.

— В смысле Зинкину комнату?

— Ага. Петрович ходил к Твердовскому, тот пообещал похлопотать. Может, и выгорит. Как только Антону дадут комнату, я напишу заявление об уходе.

— Юра…

— До того как он тут поселится, потерплю, а то скажут — вот Казачинский комнату получил и ушел, Завалинка тоже, наверное, как комнату получит, уволится.

— Юра, но почему…

— Да надоели они мне все, — коротко ответил брат. — Был бы Ваня жив — другое дело. Петрович очень старается вести дела, как при нем, да только вот не выходит у него ничего.

— Так Ваня… — Лиза похолодела.

— Нет, все в том же положении: в себя не приходит, только дышит кое-как. Я выразился неудачно, прости. Терентий Иваныч был у него недавно, потом говорил с Петровичем.

Короче, в январе вернется из-за границы какой-то профессор, попытается вытащить третью пулю. Но не факт, что Ваня доживет до января, а без него оставаться в угрозыске — только зря время тратить.

— Чем же ты займешься?

— Еще не знаю. Может быть, в лётную школу запишусь. Или вернусь в кино.

— Я тоже пойду работать. Может, меня в библиотекари возьмут…

— Зачем тебе? Отдыхай пока. Смысл надрываться и рвать жилы — чтобы потом околеть раньше всех? Себя надо уважать.

— Как думаешь, сколько еще война продлится? — спросила Лиза после паузы.

 — Как-то она очень уж… затянулась…

— Лизок, я ж не стратег и не тактик. — Юра улыбнулся. — Сколько надо, столько и продлится. Не забивай себе голову.

— Я не забиваю, — вздохнула Лиза и снова принялась за нарезание газет на полоски. — Твоя буфетчица тебе опять три раза звонила.

— Да? Пойду ей позвоню. Хорошая баба Клавка: и икра у нас благодаря ей, и чего только она не приносит из своего буфета…

Уплыл декабрь, пришел январь и наступил новый, 1940 год, но Опалин по-прежнему находился в состоянии, в котором не имел возможности отмечать течение времени.

Он не видел светящихся тоннелей и не чувствовал, как его поглощает темная бездна, потому что пребывал там, где понятия цвета, звука и пространства не имели никакого смысла; но однажды небытие все же расщедрилось и выдало ему видение — желтую ветку мимозы в прозрачном стакане, стоявшем на какой-то белой гладкой поверхности. Однако Опалин не обратил на мимозу внимания, поскольку к нему вернулось старое, надежно загнанное в тайники памяти ощущение близости собственной смерти.