Наизнанку

 — Тетя Маша! Они на меня даже голову не поднимают, словно я чудовище морское, честное слово! — я стала натягивать теплые штаны, параллельно повязывая шарф на шее. — По вечерам голову ощупываю, вдруг рога вылезли, а я не заметила!

— Боятся. Но ты все равно оденься, детка, — тетя Маша заботливо оглядывалась, чтобы никто не подглядывал, прикрывая меня пуховиком. — Я пирожки поставила, скоро будут готовы, поэтому ты недолго. Хорошо?

— Тетя Маня, у меня от ваших пирожков попа в костюм войдет, только если густо смазать сливочным маслом.

— Нормальная попа, дочь, — знакомый хрип заставил обернуться.

В дом вошел отец, от мокрого снега удлиненные седые волосы начали виться, скручиваясь в аккуратные пружинки. На плечах блестели уже растаявшие снежинки. В руках у него был огромный букет ирисов, без которых я уже не представляю возвращение блудного папеньки. Он улыбнулся, глубокие морщины стали такими отчетливыми. В груди растеклось тепло от одной его улыбки, принадлежавшей только мне с самого детства. Он никогда не улыбался другим: ни подчиненным, ни домработнице, воспитавшей меня с пеленок, ни своим родственникам. Ну, во всяком случае, то, что он выдавливал для других, не шло в сравнение с той лучезарной улыбкой, которая делала его лицо добрым.

— Папенька! — взвизгнула я и бросилась к отцу на шею. Он отточенным движением подбросил меня, позволяя обхватить его крепкое тело ногами. — Почему ты так долго? Обещал неделю, а сам? Уже четвертая пошла! Я соскучилась!

— Кролик мой…

— Не называй меня так! И так уже прилипло.

— Ну, покажи папке кролика, дочь? — его огромная теплая ладонь легла мне на затылок, зарывшись пальцами во взъерошенные волосы. — Давай, я так соскучился!

— Нет, — я крепко сжала руками шею отца, пряча от него свою улыбку в мягком кашемировом пальто.

— Давай, покажи.

— Пап! Мне уже не пять!

— Дочь… А мне уже далеко не сорок, может, это в последний раз?

— Папа! Прекрати, — я откинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты у меня еще молодой! Мне тут птичка напела, что девушку себе нашел.

— Моисеева! — он громко рассмеялся, откинув голову назад. — Ты настоящая Моисеева. Даже муха не пролетит.

— Па-а-а-ап… Ну, расскажи?

— Покажи кролика, — он свел брови вместе, пытаясь сделать лицо суровее.

— Нет! Ты все равно меня обманешь. Я покажу этого ужасного кролика, а ты ничего не расскажешь. Я тебя знаю.

— Янка!

— На, держи… — я сморщила нос и вздернула верхнюю губу, обнажая передние зубы, сложив руки вместе, стала быстро выдыхать, пропуская воздух через зубы, издавая звук, от которого отец каждый раз катался по полу. И теперь он расхохотался так громко, что даже через толщину теплого костюма почувствовала родную вибрацию. Его бархатистый смех — это самое настоящее признание в любви.