Его М.Альвина (СИ)

Даже через темноту и дым хочу смотреть ему в глаза и видеть, что там за ними и насколько бездонна эта боль.

– Я не знаю с чего начать, – с хрипом шепчет Данил, когда наши взгляды пересекаются, цепляясь друг за друга.

– С того, что первое приходит в голову. Что больше всего не дает тебе покоя.

Сделав еще одну затяжку, Даня взъерошивает дрожащими пальцами свободной ладони свои волосы:

– Я должен большую сумму. Очень большую.

– Сколько? – я шепчу и чувствую, что боюсь услышать ответ.

Продолжая смотреть на меня в упор, Данил произносит то, отчего в меня острыми иголками впивается шок:

– Около миллиона, Аль…

Моя семья, на первый взгляд, была без отклонений: отец влиятельный бизнесмен, мать ухоженная домохозяйка, а я вообще родился с двумя серебряными ложками во рту.

Но это только на первый взгляд. А на самом деле у нас не было никакой семьи, потому что я всего лишь случайный результат романа моей матери на стороне.

И, может быть, об этой тайной связи никто и никогда не узнал бы. Аборт унес бы вместе со мной позор такой измены, если бы не желание мамы сохранить эту внезапную беременность. Именно внезапную, потому что к серебряной свадьбе с Олегом Вершининым у нее с ним было много общего: бизнес, дома, яхты, постель, а вот детей не было.

Лет в тринадцать я стал понимать, что того, кого я зову «папой», мало интересует моя жизнь. Мы не были близки от слова «совсем». Но я и предположить не мог, что этот человек не имеет ко мне никакого отношения. Моим воспитанием занималась исключительно мама. После родов она ушла с головой в меня и мои пеленки, забросив все, что связано с бизнесом.

Ее внимание было завязано на мне и на моих прихотях. До определенного момента я даже не знал, как звучит слово «нет». Но когда мне исполнилось четырнадцать, с мамой начали происходить странные вещи. Участившаяся забывчивость списывалась на усталость и возраст, но дальше – больше. Ей вдруг стало сложно выполнять самые простые дела: заварить чай, одеваться, привести себя в порядок.

Хватило четырех лет, чтобы из красивой и ухоженной женщины мама превратилась в самую настоящую полунемощную старуху. И будь я на тот момент взрослее и умнее, то, может, отнесся к происходящему по-другому. С пониманием, что это болезнь и что с каждым днем я теряю самого дорогого и, как позже оказалось, единственного родного человека.

В восемнадцать лет мне это ни о чем не говорило. Лишь раздражало, что я не мог привести в дом друзей или девушку, потому что у мамы уже начались расстройства поведения и психики, а сиделки менялись одна за другой.

Поэтому в девятнадцать я официально свалил жить отдельно в квартиру, купленную мне матерью еще задолго до своей болезни. И мой «отец» даже не был против этого переезда.