Раздевайся, Семёнова!

Но водитель так ничего и не сказал – просто в какой-то момент положил руку мне на колено. Я так же молча убрала. Он положил обратно.

– Без глаза останешься, мразь! – выплюнула я – да так злобно, что сама испугалась. А уж он-то как не ожидал услышать ничего подобного от изящной, хорошо одетой барышни! Думал сейчас буду бледнеть, краснеть и лепетать «ах, перестаньте, ах что ж вы делаете!»

– Красивая, молодая, а так ругаешься… - осторожно, с опаской пожурил меня водитель, только что нагло и вольно распускавший руки.

А я поняла вдруг, что не скоро еще смогу даже и посмотреть в чью-то сторону – и неважно насколько нахрапист будет мужчина или насколько галантен. Насколько умен, красив или наоборот.

Снова больно-пребольно сжалось сердце – как представила себе, что это конец, что теперь я одна… что «нас» больше нет – потому что если бы Знаменский и намеревался попросить прощения там, в доме его матери, то теперь – когда я наплевала на него и свалила, ничего не сказав, он точно не захочет иметь со мной ничего общего. Гордость не позволит ему за мной бегать, а если я сама за ним побегу – кончится тем же, чем и кончилось для его бывшей…

Тяжелой, мутной ряской реальность легла на грудь, и я стиснула зубы, чтобы не закричать…

– Приехали, ненормальная… - пробился сквозь эту ряску голос водителя. – Вылезай.

Не глядя на него, я выкарабкалась из машины. Спотыкаясь о ступеньки – от слез глаза почти ничего не видели – взбежала ко входу в общежитие.

Какой счастье, внезапно подумалось мне, что соседки сегодня нет дома – уехала на всю ночь тусоваться к кому-то на дачу. Не нужны мне сегодня ни ее утешения, ни ее сочувствие. Тем более, что я уже начинала понимать, что утешения будут неискренними – замешанными на скрытой радости, что не все коту масленица.

Пройдя турникет, я все так же, почти ничего не видя, проковыляла на своих высоченных каблуках к лифтам – лицо все в размазанной туши, сама в дорогущем коктейльном платье под расстегнутой курткой…

– Эй, с тобой все в порядке? – кто-то остановил меня, схватив за рукав, но я отмахнулась. Пусть думают, что хотят. Мне все равно.

В лифте, чтобы увидеть кнопки, пришлось вытереть глаза, еще больше размазав искусный макияж – уже наверняка черные пятна на пол-лица, как у лемура.

Плевать. Теперь на все плевать.

По вечернему времени, в лифте никто ко мне не присоединился – ведь сегодня не только вечер, но еще и пятница… Нормальной студентке в это время суток полагается скакать в клубе, а не размазывать по лицу тушь, желая себе какой-нибудь не очень болезненной, скорой смерти…

 На ходу доставая ключи, я пыталась заставить себя думать о чем угодно, только не о том, что вот так теперь я буду жить каждый день своей жизни.