Раздевайся, Семёнова!

Она подпишет этот договор месяца через два, когда ей окончательно промоют мозги и убедят, что нет ничего прекраснее, чем провести последние годы жизни в Эко-поселении для пенсионеров, которое принадлежит этой же компании. Причем продаст она свой дом за цену… ну, как бы тебе сказать помягче… наверное, твое платье стоило дороже. Фактически подарит – за что они обязуются обеспечить ей безбедную, интересную и гармонирующую с природой старость.

Я все еще ничего не понимала.

– Откуда ты знаешь, что твоя мама сделает через два месяца? И причем здесь твоя бывшая жена?

Знаменский встал, выкинул бычок в форточку, туда же выдул остаток дыма.

– Считай, что я пророк. А бывшая причем? Притом, что она получает откат от этой фирмы, которая официально записана на некоего Понамарева А.С., а неофициально принадлежит ее закадычной подружке, еще со времен их бурной юности в славном городе Ростове…

– О… – я скользнула взглядом вниз, перевернула страницу. Документ был подписан одной стороной – Понамарев А.С.

– Я нанял детектива, и он обнаружил эту писульку дома у Ольги, в ее письменном столе. Готовую к подписи второй стороной. В трех экземплярах.

– Почему нельзя было просто показать это матери?

– Потому что Ольга заслуживала публичной порки, а не отстранения по-тихому– жестко сказал он. – Я специально устроил все так, чтобы ее поведение в пьяном виде увидели все те, кто имеет отношение к моей семье и моему кругу друзей. Чтобы эта женщина навсегда пропала с моего горизонта.

Ошеломленная, я опустилась на стул. Вот что Знаменский расследовал всю эту неделю – отчего был так отвлечен и уделял мне так мало внимания… Что ж… Цель, действительно, оправдывала средства.

Только вот почему-то понимание этого не приносило мне облегчение. На душе было все так же противно и пакостно.

– Мне очень жаль, - помолчав, сказал он.

И почему-то это меня добило – ни «извини», «прости меня», а просто «очень жаль» - эдакая завуалированная констатация факта, что, если бы надо было, он сделал бы это еще раз. А еще я вспомнила, что так говорят, когда кто-то умер – на похоронах или поминках.

Это мы умерли, поняла вдруг я – именно сейчас, в эту самую секунду. Мы умерли, и ему «очень жаль».

– А мне нет, - процедила я, чуть ни трясясь от непреодолимого желания добить труп.

Знаменский резко вздернул на меня голову.

– Я сказала, что мне не жаль, - повторила я в ответ на его непонимающий взгляд. Слова отскакивали от меня, точно упругие, резиновые мячики. - Я даже рада, что ты… что вы показали, какой вы есть.

Его зрачки расширились.

– Снова «вы», значит?

Не знаю, что мне дало силы выдержать его взгляд, но я его выдержала. Не разревелась, не отвернулась, не моргнула даже.

– А что? По-моему, вы довольно четко дали мне понять, что я вам никто.